Августин (маркевич)




старонка6/13
Дата канвертавання30.04.2016
Памер2.59 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

Учеба в иезуитских школах казалась привлекательной для православной знати: здесь не принуждали к перемене веры и не требовали платы за обучение, которое было организовано на самом высоком профессиональном уровне. Именно благодаря школам иезуитов в кратчайшие сроки практически вся молодая православная знать была на рубеже XVI – XVII вв. обращена в католицизм, причем без всякого насилия — одной лишь силой красноречия педагогов-иезуитов. Влияние иезуитских школ на юных русинов было велико не только потому, что учащиеся попадали в эти школы в восприимчивом возрасте, но и потому, что к тому времени элита православного общества во многом уже утратила приверженность своей традиционной культуре и была ориентирована на западные ценности. Важнейшей составляющей этой культуры была Церковь: отход от родной культуры означал и одновременный отход от Церкви.

Явление массового перехода православной шляхетской молодежи в католицизм побуждает рассматривать проблемы религиозной жизни времени Брестской унии на фоне значительных культурных сдвигов, происшедших в ту эпоху в западнорусском обществе. Если в последние десятилетия XVI в. православная русская знать Польско-Литовского государства еще отстаивала свою национальную и религиозную идентичность, то уже к началу XVII в. большая часть русской шляхты, за исключением последних представителей старшего поколения, исповедовала католицизм и идентифицировала себя с поляками. Лишь немногие современники понимали, чем для Православной Церкви угрожает потеря богатой, наиболее образованной и влиятельной части верующих, особенно той, которая обладала политической властью, что было весьма актуально в условиях государства, в котором господствующим исповеданием был католицизм. Среди немногих, кто бил тревогу по этому поводу, был знаменитый московский эмигрант князь Андрей Курбский. Действенным средством, способным приостановить отток православной знати в латинство, могло стать обновление традиционной православной культуры русинов Речи Посполитой – с тем, чтобы она могла идти в ногу с западной культурой и тем самым противостоять ей на всех уровнях социальной и культурной жизни. Католические и некоторые светские историки нередко приписывают аналогичные мысли западнорусским епископам конца XVI в., указывая на них как на побудительные мотивы унии176. Но на самом деле это далеко от действительности: большинству епископов-феодалов были абсолютно чужды духовные интересы.

В 1580–1590-е гг. давление католиков на православных русинов Речи Посполитой значительно усилилось и временами принимало формы открытого гонения. В частности, православный Собор 1590 г. высказывал озабоченность тем, что

«на Церковь Святую Восточную пренагабанье и частые гонения… находят»177.

Даже такой сторонник унии, как Ипатий Потий в письме к князю Острожскому в 1595 г. сетовал на притеснения, чинимые православным русинам католиками:

«На конецъ и церемонѢй церковныхъ забороняютъ пораднѢ отправовати: о чомъ быхъ много до Вашей милости мѢл писати, щто ся в моей епископии Берестейской дѢет, якое утяжѢнье терпятъ хрестияне въ некоторыхъ мѢстах»178.

Новое наступление католиков на Православную Церковь в Речи Посполитой происходило на фоне кризисной ситуации, сложившейся в Киевской митрополии к середине – 2-й половине XVI в. Ее остро критическое состояние было обусловлено, прежде всего, крайне трудными условиями существования Православной Церкви в Польско-Литовском государстве, где господствующим вероисповеданием был католицизм. Власти Речи Посполитой не только не оказывали поддержки Православной Церкви (в отличие от Католической), но и широко использовали материальные ресурсы Киевской митрополии в своих интересах. Королевская администрация, злоупотребляя правом т.н. «светского патроната», активно вмешивалась в церковную жизнь: король-католик присвоил себе право жалования православных епископских кафедр и настоятельских должностей в крупнейших монастырях, рассматривая их как свою собственность. Церковные должности при этом, как правило, жаловались королем за верную службу представителям православной знати, из которых редко кто оказывался пригодным к служению в Церкви: в большинстве своем это были люди малообразованные и, что еще хуже, не проявлявшие никакого интереса к духовной жизни, безразличные к нуждам Православной Церкви. На полученные церковные должности они смотрели лишь как на источник доходов, получаемых за счет церковных земель и имуществ. Нередко король просто продавал кафедры и монастыри лицам, предоставлявшим ему финансовую помощь.

С середины XVI в. даже митрополичья кафедра не составляла исключения, если король решал наградить за верную службу кого-либо из своих придворных. Так, например, при Сигизмунде II Августе был поставлен на митрополию Стефан Белькевич, «королевский скарбник и ключник». Сначала Белькевич получил от короля в управление виленский Свято-Троицкий монастырь. Называясь его настоятелем, Стефан, тем не менее, не считал нужным принимать монашеский постриг и священный сан. Затем, еще при жизни Киевского митрополита Макария II, Стефан исхлопотал у короля указ о своем назначении на митрополию. Когда в 1555 г. Макарий II умер, Белькевич, будучи мирянином, вступил в управление Киевской митрополией. Лишь через полгода Стефан принял монашество с именем Сильвестр. Ставший митрополитом вельможа был совершенно непригоден к первосвятительскому служению: в историю Сильвестр вошел как иерарх, озабоченный лишь стяжанием денег и новых земельных владений. За десять лет его митрополичьего правления Православная Церковь Западной Руси пришла в полный упадок179.

Мало чем отличались от митрополита и прочие архиереи того времени. Одним из наиболее ярких примеров глубочайшего духовно-нравственного кризиса, который поразил иерархию Православной Церкви Западной Руси, стал эпизод, связанный с Владимиро-Волынской кафедрой. В 1565 г., после смерти епископа Иосифа король Сигизмунд II Август пожаловал ее сразу двум соискателям: шляхтичу-мирянину Ивану Борзобогатому-Красненскому и епископу Холмскому Феодосию Лозовскому. Борзобогатый первым получил грамоту на владение Владимирской и Брестской епархией, прибыл во Владимир-Волынский и вошел в управление епархией, после чего уехал из города, оставив своего сына Василия управлять церковными делами. Епископ Феодосий, чтобы, в свою очередь, занять кафедру, подступил к Владимиру-Волынскому во главе огромного вооруженного отряда (300 пехотинцев, 200 кавалеристов и 9 пушек). Феодосий овладел городом штурмом, в ходе которого было убито множество людей с обеих сторон. Впоследствии Феодосий Лозовский отличился и многими другими неприглядными деяниями: он силой отнимал у своих соседей-помещиков приглянувшиеся ему имения, захватывал людей в заложники на дорогах и требовал с них выкуп за освобождение и т.д.180

Многие вельможные лица, получив от короля кафедру в награду за службу, не желали принимать монашество и священный сан и продолжали вести образ жизни, типичный для магнатерии и шляхты. Так, например, пан Андрей Русин-Берестецкий, которому король Сигизмунд II Август пожаловал Турово-Пинскую епархию, целых 4 года, до самой своей смерти, управлял епархией, так и не приняв ни сана, ни монашества. Противник Феодосия Лозовского – Иван Борзобогатый, которого король взамен потерянной им Владимиро-Волынской епархии «утешил» дарованием Луцкой кафедры, тоже несколько лет продолжал оставаться светским лицом. Лишь под угрозой отобрания епархии он принял постриг и рукоположение, но продолжать жить со своей женой и вообще вел себя крайне вызывающе. Он, например, придумал такой способ увеличить свои доходы: закрыл и опечатал все 7 православных храмов Луцка, чтобы народ обращался за требами только в его кафедральный собор. Поскольку Борзобогатый имел громадную семью, разворовывание церковных земель и имущества Луцкой епархии приняло при нем колоссальные размеры: сыновья епископа получали в вечное владение церковные имения и денежные подарки, дочери и зятья — приданное за счет владений епископской кафедры. Дети епископа разъезжали по епархии и обирали храмы и монастыри, вывозя из них иконы, утварь, колокола и книги. В одном из бедных монастырей архиерейские сыновья, не найдя чем поживиться, разобрали деревянные здания келий, которые перевезли в свое имение и там пустили на дрова. После кончины Борзобогатого обнаружилось, что его невестка и внуки присвоили себе всю архиерейскую ризницу с утварью и облачениями, документы на церковные имения, напрестольное Евангелие, епископский крест и проч.181

Во 2-й половине XVI в. нередки были случаи, когда архиереи во главе военных отрядов совершали вооруженные грабежи монастырей и имений, набеги на целые города. Подобными «подвигами» особенно отличался епископ Луцкий Кирилл Терлецкий, который впоследствии стал одним из главных организаторов Брестской унии. Так, например, намереваясь возвратить в состав епархиальных владений замок Жабче, присвоенный семейством Борзобогатого, Терлецкий с помощью вооруженного отряда взял его штурмом и подверг жестокому разграблению, в ходе которого множество людей погибло или подверглось насилию. По его приказу совершались разбойные нападения на имения и грабежи на дорогах, в ходе которых также имели место убийства и увечья людей. Терлецкий, происходивший из небогатой шляхетской семьи, став епископом, приобрел привычку к роскоши. Документы подтверждают, что Луцкий епископ подобно польским магнатам содержал при себе огромный штат слуг и вооруженную охрану (включая артиллерию). Всего лишь за два года до Брестского собора 1594 г. в суде слушалось дело по обвинению Кирилла Терлецкого в изнасиловании девушки-крестьянки182.

Вообще накануне заключения Брестской унии личная жизнь большинства представителей высшего православного духовенства в Речи Посполитой выглядела крайне безнравственной: будучи лицами монашеского звания, они жили с женами или наложницами, совершали другие предосудительные поступки. В 1585 г. православная шляхта Галиции направила митрополиту Онисифору Девочке грамоту, в которой упрекала своего первоиерарха за бездеятельность и нежелание навести порядок в церковной жизни. Православная галицкая знать негодовала по поводу нравов высшего духовенства Киевской митрополии:

«Въ монастырѢхъ честныхъ вмѢсто игуменовъ и братьи, игумены с жонами и с дѢтьми живутъ, и церквами святыми владѢютъ и радятъ; съ крестовъ великихъ малые чинятъ, и съ того, што было Богу къ чти и къ хвалѢ подано, съ того святокрадьство учинено, и собѢ поясы, и ложки, и сосуды злочестивые къ своимъ похотямъ направуютъ, и зъ ризъ Саяны, съ патрахилевъ Брамы»183.

Члены Львовского братства в послании к Патриарху Константинопольскому Иеремии II в феврале 1592 г. сообщали о том, что, попирая монашеский обет безбрачия, живут с женами епископы Холмский, Пинский и Перемышльский184.

Причины духовно-нравственного оскудения епископата Киевской митрополии кроются, прежде всего, в том, что почти все архиереи западнорусских епархий были знатными шляхтичами по происхождению, вчерашними придворными, военными или чиновниками. Большинство из них становились епископами случайно, в награду за службу королю. Многие совершенно не представляли себе, что такое монашеская и вообще церковная жизнь. Разрыв между иерархией и народом был огромным. При этом на всей гигантской территории Западной Руси было всего 8 епископов, которые, естественно, ощущали себя очень узкой элитой. Многие находились в тесном контакте и даже родстве с шляхтичами-католиками. Западная культура, аристократический круг общения, желание приобщиться к высшему обществу Речи Посполитой, получить места в Сенате подобно католическим епископам — все это манило шляхетных архиереев, мало радевших о благе Православной Церкви. Нарастанию кризисных явлений в Киевской митрополии также способствовала и ее почти полная изоляция от остального православного мира: юрисдикционная зависимость от Константинопольского Патриархата носила преимущественно формальный характер, а связи с другими Поместными Православными Церквями были значительно ослаблены. При этом на тяжелейший внутренний кризис, поразивший Киевскую Церковь во 2-й половине XVI в., наложились и такие отягощающие факторы, как пропаганда протестантизма, а затем — новое наступление католицизма, значительно активизировавшегося на волне Контрреформации с помощью иезуитов.

Почва для унии, таким образом, исподволь подготавливалась внутренним разложением иерархии Киевской митрополии. В то же время ядро Православной Церкви в Речи Посполитой оставалось вполне жизнеспособным. Здесь продолжали существовать монастыри с иноками, жившими высоко духовной жизнью, многочисленные приходы с достойными клириками, глубоко верующие миряне. Но высшее духовенство стояло, по сути, вне народа церковного, вне подлинной церковной жизни, было глубоко чуждо им. Этот разрыв был очень опасен, так как нарушалась полнота церковная, которой не может быть без единства иерархии и верующих-мирян.

Морально разложившийся епископат православной Киевской митрополии, по сути, перестал исполнять то служение, на которое был поставлен в Церкви. В 1560-е — 1580-е гг. православной иерархией в западнорусских землях не было сделано почти никаких шагов для того, чтобы преодолеть кризис и привести церковную жизнь в нормальное состояние. Нравственная несостоятельность высшего духовенства и его неспособность должным образом духовно окормлять православную паству в Речи Посполитой вызывали все большее недовольство народа церковного, что привело к значительной активизации православных братств и влиятельных мирян из среды православной магнатерии и шляхты. В условиях, когда коррумпированный епископат не заботился о церковной жизни, попечение о ней приняли на себя, прежде всего, православные братства и знатные миряне. Первоначально братства не выходили за рамки поддержания благочиния в том или ином храме и являлись преимущественно приходскими структурами. Но по мере нарастания кризиса в Киевской митрополии братства все чаще начинают занимаются устроением школ, заведением типографий, больниц и богаделен. Во 2-й половине XVI в. православные братства становятся крупнейшими духовными центрами Западной Руси, главным средоточием церковной жизни, которая к концу XVI в. значительно оживляется, прежде всего, благодаря активности мирян, что было особенно важно в условиях расширения протестантского и католического прозелитизма среди русинов Речи Посполитой.

Однако расширение активности мирян с неизбежностью порождало конфликт между ними и епископатом. В активизации деятельности братств епископы видели покушение на свои права. Не желая признавать свою духовно-нравственную несостоятельность, западнорусские православные иерархи оправдывали свою неприязнь к братствам, обвиняя их в приверженности идеям протестантизма. Едва ли подобные упреки были справедливыми: братства в целом не выходили за пределы, обозначенные канонами Православной Церкви. Их нежелание зависеть от нравственно недостойных иерархов вполне объяснимо. Тем не менее, братчики не отвергали церковную иерархию в целом, как это делали протестанты. Крупнейшие братства настаивали лишь на получении ставропигии — т.е. прямого (минуя своего местного архиерея) подчинения Патриарху Константинопольскому.

Целиком закономерно, что по причине крайне низкого духовно-нравственного уровня высшего духовенства Киевской митрополии Константинопольские Патриархи покровительствуют братствам и наделяют их обширными правами. В частности, главнейшие братства — Львовское и Виленское — получают право ставропигии и выводятся из подчинения своим архиереям, что вызывает негодование последних. Братства даже получают право контролировать поведение архиереев Киевской митрополии, и это становится причиной еще большего обострения противостояния между братчиками и иерархами. Раздражение, вызванное деятельностью братств, и покровительство им со стороны Патриарха значительно способствовали развитию униатских настроений среди высшего православного духовенства Речи Посполитой. В то же время в обостренной реакции епископата на усиление роли братств в церковной жизни Киевской митрополии можно усматривать проявление не одного лишь недовольства ограничением собственного своеволия, но и сформировавшегося под влиянием католической экклесиологии представления о недопустимости участия мирян в делах Церкви.

Патриарх Иеремия II Транос не только выразил покровительство православным братствам Западной Руси. Это был первый Патриарх Константинопольский, который в 1588-1590 гг. лично посетил пребывавшую в его юрисдикции Киевскую митрополию и в отличие от своих предшественников, лишь формально являвшихся ее верховными Первоиерархами, решительно занялся наведением порядка в делах церковных. К сожалению, Иеремия II за столь короткий промежуток времени не успел вполне адекватно оценить обстановку, сложившуюся в Православной Церкви Речи Посполитой (помимо всего прочего, его ограничивал и языковый барьер). Тем не менее, Патриарх встал на сторону Львовского братства в его конфликте с местным епископом — Гедеоном Балабаном, утвердив ставропигию братства. Помимо Львовского аналогичную привилегию получило и Виленское братство. Однако этим решительное администрирование Патриарха делами Киевской митрополии не ограничилось: он сместил с кафедры по обвинению в двоеженстве митрополита Онисифора Девочку, заменив его Михаилом Рогозой, и низложил ряд других клириков, поставленных в нарушение канонов. Иеремия II также поставил епископа Луцкого и Острожского Кирилла Терлецкого Патриаршим экзархом в Речи Посполитой, а епископа Владимирского и Брестского Мелетия Хрептовича-Богуринского — прототронием, т.е. иерархом, первым по чести после митрополита Киевского и Галицкого. Последние два назначения можно расценить как проявление недоверия к недостойным архиереям Киевской митрополии. Патриарх, назначая экзарха и прототрония, очевидно, пытался воспрепятствовать концентрации власти в руках одного лишь митрополита и создать подобие коллегиального органа управления Киевской митрополией185.

Приезд Иеремии II вызвал у православного епископата Речи Посполитой крайнюю досаду, однако Патриарх все же не смог своими действиями радикально изменить к лучшему положение в Киевской митрополии. Иеремия не был знаком с реалиями церковной жизни в Речи Посполитой, действовал только с подачи и совета других лиц, по этой причине большинство недостойных епископов и других священнослужителей остались на своих местах, но при этом они были напуганы и раздражены предпринятыми Патриархом мерами. Введение Иеремией в Киевской митрополии должностей экзарха и прототрония вызвало неудовольствие нового митрополита Михаила Рогозы и ревность архиереев, не удостоившихся новых титулов. Опасение того, что в будущем возможно повторение Патриаршего визита в пределы Западной Руси и его активного администрирования в Киевской митрополии, побуждало православных епископов задуматься об унии как средстве избежать ответственности за свое недостойное поведение. Обращает на себя внимание, что буквально сразу же после отъезда Иеремии из пределов Речи Посполитой в Стамбул в 1590 г. западнорусские епископы начинают обсуждать возможность заключения унии с Римом и условия, при которых они могли бы пойти на этот шаг.

Лишь после приезда Патриарха Иеремии в Речь Посполитую западнорусские архиереи впервые заявляют о необходимости провести в Киевской митрополии комплекс реформ, призванных вывести ее из кризиса. Однако архиереи заботятся не столько об оздоровлении церковной жизни, сколько о сохранении и укреплении своего положения и нейтрализации влиятельных мирян. Показательно, что намеченная епископатом на Брестском соборе 1590 г. программа церковных реформ была направлена, главным образом, лишь на ужесточение внутренней дисциплины в Церкви и обсуждалась втайне от остального духовенства и мирян186. Низкий моральный и образовательный уровень архиереев также не позволяет видеть в их инициативах реальную заботу о Церкви, тем более, что предлагая начать реформу церковной жизни, епископы уже в июне 1590 г. в тайне от всех начали разрабатывать план унии.

Первый документ, который свидетельствует о появлении у западнорусских православных епископов намерения заключить унию с Римом, датирован 24 июня 1590 г. Эту грамоту подписали Патриарший экзарх, епископ Луцкий и Острожский Кирилл Терлецкий; епископ Львовский и Каменец-Подольский Гедеон Балабан; епископ Пинский и Туровский Леонтий Пелчицкий и епископ Холмский и Белзский Дионисий Збируйский. Очевидно, им было известно о проектах унии, задолго до этого уже выдвинутых католиками и широко известных в Речи Посполитой. Прежде всего, речь может идти об уже упоминавшейся книге Скарги «О единстве Церкви Божией», а также о проекте создания униатского патриархата на территории Речи Посполитой в случае переезда сюда Патриарха Иеремии, который разрабатывался в 1580-х гг.187. Известно также, что один из будущих организаторов Брестской унии епископ Ипатий (Адам Потий) еще в конце 1580-х гг. высказывался в пользу унии. Потий предлагал латинскому епископу Луцкому Бернарду Мацеевскому устроить диспут с Патриархом Константинопольским Иеремией II, ожидая, что в случае неудачного для православной стороны исхода Патриарх будет дискредитирован, и это привлечет православных русинов к унии188.

В Декларации 1590 г. западнорусские епископы заявляли о готовности признать папу Римского главой Церкви на условиях сохранения восточного обряда и канонического права. В то же время в Декларации не содержится никаких упоминаний о догматических расхождениях между Православной и Католической Церквями и способе их преодоления при заключении унии. Характер Декларации позволяет говорить о том, что составившие ее епископы по уровню своего религиозного сознания (надо заметить, весьма слабо развитого) не могут считаться ни православными, ни католиками. Если бы их стремление перейти в унию было следствием искреннего признания истины за католицизмом, то западнорусские иерархи должны были бы просто обратиться к Папе с просьбой принять их в лоно Католической Церкви. Это подразумевало бы принесение покаяния за прежние «заблуждения» — то есть Православие. Если же епископы поднимали бы тему унии в духе восстановления общения и единства церковного между Восточной и Западной Церквями, то в таком случае с необходимостью вставал бы вопрос об участии всех Православных Церквей и их Предстоятелей в соборном обсуждении проблемы. Именно это предлагал князь Константин Острожский, когда первоначально высказывался за унию, которую он понимал как подлинное восстановление церковного единства, нарушенного Расколом 1054 г. Между тем, дело унии затевалось с самого начала как тайный сговор. Даже глава Киевской митрополии Михаил Рогоза в 1590 г. еще не был в курсе затеваемой его епископами акции и не мог считаться ее приверженцем. Очевидно, что идея унии с Римом не носила характера перемены в религиозном сознании православных епископов Речи Посполитой, но рассматривалась ими как один из вариантов решения проблемы сохранения своей власти в Церкви в условиях противостояния с братствами и активного администрирования Константинопольского Патриарха в Киевской митрополии, что угрожало недостойным иерархам низложением189.

Вероятно, продекларированное епископами Киевской митрополии в 1590 г. намерение заключить унию с Римом еще не было окончательным решением по данному вопросу. Декларация 1590 г. не была обнародована и держалась в тайне. Об униатской инициативе своих епископов большинство православных русинов не подозревало. В 1591 г. наметилось даже некоторое сближение прежде враждовавших сторон — высшего духовенства и братчиков-мирян, что проявилось в ходе очередного собора в Бресте в октябре 1591 г. Программа реформ на сей раз обсуждалась архиереями совместно с представителями мирян. Епископы даже поддержали ряд инициатив братств в отношении книгопечатного дела и устроения школ. На соборе также были приняты три судебных определения по поводу противостояния епископа Гедеона Балабана и Львовского братства (причем, во всех случаях дело было решено не в пользу Львовского архиерея). Это также создавало почву для примирения между епископатом и братствами. И хотя решения Брестского собора 1591 г. едва ли позволяли всерьез надеяться на примирение епископов и мирян и их дальнейшую совместную работу по выведению Киевской митрополии из кризиса, не заинтересованные в этом представители католической стороны принимают меры, чтобы сорвать наметившееся сближение.

Чтобы сделать православных иерархов более сговорчивыми и ускорить процесс подготовки унии, был проведен ряд акций, призванных запугать западно-русских православных архипастырей и вернуть их на путь унии. В начале 1591 г. резиденция Терлецкого в Луцке в отсутствие самого епископа Кирилла подверглась нападению и разграблению со стороны чиновника-католика Ждана Боровицкого. Вскоре против Терлецкого организовал новый ряд насильственных акций Луцкий староста Александр Семашко — перешедший в католичество выходец из знатного западнорусского рода. Терлецкий претерпел унижение и понес значительный материальный ущерб, Семашко также инициировал против него несколько судебных дел. Тот же Семашко в мае 1591 г. совершил набег и на принадлежавший епископу Львовскому Гедеону Балабану Жидичинский монастырь. Сходные события произошли и в Турово-Пинской епархии, где в октябре-ноябре 1591 г. по приказу Литовского маршалка князя Альбрехта Радзивилла было дважды совершено нападение на имение, принадлежавшее местному епископу Леонтию Пелчицкому190.

Интересно отметить, что эти агрессивные акции были предприняты именно в отношении тех православных епископов, которые подписали Декларацию 1590 г. Вероятно, по замыслу устроителей этих набегов, ставшие их жертвами епископы должны были вернуться к мысли о необходимости заключить унию, чтобы обезопасить себя и свои владения благодаря поддержке Рима и королевской власти. Также обращает на себя внимание, что агрессивные действия против православных епископов имели место после возвращения весной 1591 г. в Луцк активного сторонника церковной унии латинского епископа Луцкого Бернарда Мацеевского. Причем, последний привез с собой в Речь Посполитую молодого грека-униата Петра Аркудия, вскоре решительно включившегося в пропаганду унии191.

К началу 1592 г. епископы Киевской митрополии вновь вернулись к униатскому замыслу. Вероятно, в ходе репрессивных акций 1591 г. их первоначальное намерение перейти под власть папы Римского было предано огласке. Возможно, что это было сделано преднамеренно: чтобы окончательно рассорить епископов с их паствой и отрезать им все пути к отступлению. Как видно из грамоты Львовского братства, направленной Патриарху Константинопольскому Иеремии II 7 сентября 1592 г., братчикам к этому времени уже стало известно о проекте новой унии192.

Дальнейшее развитие унионального проекта тесно связано с деятельностью Ипатия Потия, который в 1593 г. сменил Мелетия Хребтовича на кафедре епископа Владимирского и Брестского. Потий ко времени своего вступления в управление Владимиро-Волынской епархией, вне всякого сомнения, уже был настроен в пользу унии. Справедливости ради следует отметить, что мотивы, обусловившие склонность Ипатия к унии, заметно отличались от тех, которыми руководствовались другие западнорусские архиереи. В отличие от других епископов Киевской митрополии, это был весьма достойный в нравственном плане и широко образованный человек. Потий был всерьез озабочен кризисом в Православной Церкви Речи Посполитой и искренне стремился найти выход из создавшегося положения, который видел исключительно в унии. Ради этой цели он отказался от положения влиятельного магната, обладавшего местом в Сенате, и стал православным епископом Владимирским и Брестским.

В то же время Потий довольно слабо разбирался в особенностях православного вероучения, не сознавал в полной мере степени его отличия от католицизма и готов был жертвовать восточной богословской традицией в угоду внешним формам устроения церковной жизни на началах унии. В своем сочинении «Уния греков с костелом Римским» он отождествлял католическое учение о чистилище с православным представлением о посмертных мытарствах души, был готов принять компромиссную формулировку Флорентийского собора по вопросу о Filioque. Причину этого можно видеть не только в западном характере образования, полученного Потием в кальвинистской школе, но и в его последующих блужданиях по конфессиям. Потий переходил из Православия в кальвинизм, затем возвращался в лоно Православной Церкви, но в итоге перешел в униатство. При этом следует отметить, что после своего разрыва с протестантизмом Потий отличался ярко выраженными антипротестантскими настроениями, которые также сыграли значительную роль в формировании его проуниатской позиции. На церковную жизнь Потий смотрел как на нечто, имеющее чисто внешнее проявление, и пути ее нормализации он видел, прежде всего, в наведении порядка. Посттридентский католицизм с его мощной, мобилизованной на противостояние Реформации и хорошо организованной структурой в этом плане представлялся ему образцовой моделью церковной жизни. В заключении унии Ипатий Потий, в отличие от епископов, составлявших документ 1590 г., видел не способ ухода от ответственности за свои недостойные деяния, но возможность оздоровления церковной жизни в Киевской митрополии и средство, способное воспрепятствовать переходу русинов в латинство и протестантизм и положить конец их притеснениям со стороны польских римо-католиков. Нельзя также не обратить внимания на определенную узость кругозора Потия, который рассматривает унию исключительно с позиций одной лишь Православной Церкви в Речи Посполитой, чье положение только и является для него значимым: проблема достижения единства между Католической Церковью и всем православным миром им не рассматривается. Удивляет и то, что Потий полностью игнорировал ситуацию, сложившуюся в Киевской митрополии накануне Брестского собора 1596 г. Ипатий не мог не сознавать, что к этому времени сообщество православных русинов оказалось поляризованным — в нем полностью оформился раскол по вопросу об отношении к унии, и противники последней составляли большинство. Тем не менее, Потий вместо поиска точек соприкосновения с антиуниатски настроенным большинством предпочел реализовать свое представление об унии путем тайного сговора с другими епископами, сделав ставку на поддержку королевской власти193.

На соборе в Бресте, состоявшемся в июне 1594 г. имело место еще большее обострение отношений между православными братствами и магнатами с одной стороны и епископатом — с другой. На соборе Виленским Свято-Троицким братством, в числе членов которого были крупнейшие православные магнаты Речи Посполитой, была представлена и стала предметом обсуждения инструкция, которая закрепляла и расширяла автономию православных братств. Кроме того, инструкция требовала прекратить бесконтрольное расходование епископами церковных доходов на личные цели и перенаправить их на содержание клира, монашествующих и церковных учреждений: школ, типографий, больниц и т.д. И хотя на соборе был объявлен лишенным сана епископ Львовский Гедеон Балабан, требования братчиков были практически полностью отвергнуты, что свидетельствовало об острейшем конфликте между архиереями и мирянами. Следует отметить, что в соборе 1594 г. из числа иерархов принимали участие лишь митрополит Михаил Рогоза, епископы Ипатий Потий и Кирилл Терлецкий, покинувший собор до окончания его работы и не поставивший своей подписи под его решениями. То есть на соборе представители мирян оказались в оппозиции не отсутствующим епископам, которые и ранее уже конфликтовали с братствами и магнатами, а теперь провели свою отдельную встречу в местечке Сокаль, где вновь высказались за переход в унию. По сути, противостояние происходило между мирянами и теми иерархами, которые еще недавно находились в согласии с православными братствами и магнатами, — Рогозой и Потием. Потий, как уже отмечалось, и ранее считал необходимым переход в юрисдикцию Римского папы. Для Рогозы же, вероятно, именно итоги собора 1594 г. стали фактором, обусловившим его присоединение к числу сторонников унии. Уже к концу 1594 г. Ипатий Потий действует заодно с Кириллом Терлецким в направлении подготовки унии, и оба епископа становятся с этого времени главными организаторами реализации унионального проекта194.

Даже после того, как Рогоза сообщил Терлецкому о своем намерении примкнуть к числу сторонников унии, он долгое время скрывал это от других иерархов, даже от Потия. В своем послании к Рогозе (16 января 1595 г.)195 епископ Владимиро-Волынский, еще не знавший о переходе митрополита в стан приверженцев унии, пытается уговорить его примкнуть к униатскому сговору. Потий указывает на то, что все епископы уже вовлечены в дело организации унии, и Рогоза, таким образом, рискует остаться в изоляции:

«Рачъ же то ваша милость запевне ведати, иж же вси епископы списались до единости приступити с паны Римляны, и сподевамся, иж то вже когось и зверхнейшого ведати дошло, и вже того певни суть вси».

Ипатий убеждает митрополита в невозможности помимо унии навести порядок в Киевской митрополии:

«Иж ваша милость хотя бы хотел порядок чинити, але потужности к тому нет».

Потий упоминает о готовности не только короля, но и самого Римского папы содействовать заключению унии и провести собор, на котором будут выработаны условия заключения унии. Ипатий также извещает Рогозу о материальных выгодах, которые сулит уния: обещании короля передать митрополиту Киево-Печерский монастырь и даровать перешедшим в унию иерархам места в сенате. При этом Ипатий уверяет митрополита в том, что в церковной жизни Киевской митрополии после заключения унии не будет произведено никаких перемен:

«З стороны веры яко и церемоней ваших, обваруется певными варунки, жебы-сте цело зостали».

Высказанные Владимиро-Волынским епископом соображения окончательно укрепили Михаила Рогозу в намерении принять участие в заключении унии.

Напротив, епископы Львовский Гедеон Балабан и Перемышльский Михаил Копыстенский к середине 1595 г. официально объявили о своем отказе переходить в юрисдикцию Рима. Есть все основания полагать, что епископы Львовский и Перемышльский отошли от униатского сговора епископата еще ранее. Косвенно об этом свидетельствует Декларация, принятая 28 января 1598 г. на Львовском соборе, который проходил по инициативе Гедеона Балабана196. В ней также шла речь о готовности заключить унию с Римом. Однако не может не вызывать удивления тот факт, что большинство из подписавших его 24 представителей православного духовенства Западной Руси уже в самое ближайшее время проявили себя как решительные противники Брестской унии (например, Гедеон Балабан, Киево-Печерский архимандрит Никифор Тур, митрополит Белградский Лука, епископ Викрасский Паисий, игумен афонского монастыря Симонопетра Афанасий).

Факт появления Львовской декларации пытались объяснить тем, что имело место соперничество в деле осуществления унии между православными западнорусскими иерархами и Львовским епископом Гедеоном, который якобы пытался играть самостоятельную роль и своим путем двигаться к унии197. В то же время появление Львовской декларации совпадает по времени с присоединением митрополита Михаила Рогозы к числу сторонников унии. Гедеон Балабан к этому моменту был двукратно объявлен Рогозой изверженным из сана, хотя Гедеон законности этого решения не признавал. Таким образом, переход митрополита Михаила Рогозы в стан приверженцев унии мог побудить Гедеона Балабана отойти от сговора епископов и искать новых союзников в лице влиятельных мирян. По этой причине едва ли справедливо видеть во Львовском соборе 1595 г. поиск альтернативного проекта унии, организуемого Гедеоном. В соборе принимали участие настоятели Дубенского и Дерманского монастырей, расположенных во владениях князя Острожского и целиком от него зависимых, и это позволяет предполагать, что вопрос о проведении Львовского собора был согласован Гедеоном Балабаном с князем. В то же время известно, что Острожский первоначально также высказывал убеждение в возможности заключения унии. Но князь подразумевал под унией совсем не то, что задумали епископы. Острожский видел в унии процесс достижения подлинного церковного единства, а не подчинения Киевской митрополии власти папы Римского. Князь Константин подходил к решению этой проблемы с позиции, которая в гораздо большей степени соответствовала православной экклесиологии: не соглашение епископов, затеваемое втайне от народа церковного, но гласное соборное обсуждение этого вопроса с участием всех Восточных Патриархов и в том числе — Московского. Итогом такого соборного обсуждения должна была стать не простая смена юрисдикции с константинопольской на римскую, но воссоздание положения, существовавшего в Церкви до раскола 1054 г. Таким образом, во Львовском соборе 1595 г. следует видеть не акцию возглавляемой Гедеоном Балабаном группы духовенства, имеющей целью перехватить у епископов инициативу в деле устроения унии, но попытку положить в основание унии совершенно иные принципы, радикально отличающиеся от позиции западнорусских архиереев198.

Именно это в итоге определило радикальное размежевание православных Речи Посполитых на сторонников и противников Брестской унии 1596 г. В своем Окружном послании от 24 июня 1595 г. князь Острожский отмечал, что епископы, тайно сговорившиеся между собой о заключении унии, тем самым попрали принцип соборности, лежащий в основе бытия Православной Церкви.

«Што бо имать быти паче сего безстуднейши и беззаконнейши, яко еже шести или седми злонравным человеком злодейски соизволившимся и пастырей своих святейших патрыярхов, от них же поставлены суть, отвергшеся, нас всех правоверных, властне, яко безсловесных собе вменяющее, по своей воли смеюще от истинны отрывати и з собою в пагубу съотводити?»199,

— гневно вопрошал князь Константин.

Князь Острожский призвал всех православных Речи Посполитой отвергнуть затеваемую епископами беззаконную унию и хранить отеческую Православную веру:

«Понеже от преименитых благочестивых своих родителей з младости моея в наказании истинныа веры въспитан бых, в ней же и доднесь Божиею помощью укрепляем пребываю, уповающее на щедроты Божественного милосердия Его, яко и до конца непоколебима в ней съхранит мя. Известих бо ся Божиею благодатиею и упевнихся в том, их яко кроме единого Божества в Троицы славимого и поклоняемаго, то есть, Отца, и Сына, и Святаго Духа, в Его же имя и крестихомся, инаго несть Бога: тако и окромя единыя истинныа веры, в Иерусалиме насажденыа и оттуду яко з жерела приснотекущаго слова Божественнаго напоенныя, несть иныа веры, по писанному: «от Сиона изыйде закон, и Слово Господне из Ерусалима». Но понеже нынешняго времени злохитрыми козньми вселукавого диявола, врага и супостата народу хрестиянскаго, самые главнейшие истинныа веры нашеа начальницы, славою света сего прелстившися и тмою сластолюбиа помрачившися, мнимые пастыры наши, митрополит з епископы, в волкы претворишася, и единыа истинныя веры Святыя Восточныя Церкви отвергшеся, Святейших Патрыархов, пастырей наших и учителей вселенских отступили и ко западным приложишася, только еще кожею лицемериа своего, яко овчыною, закрывающе в собе внутреннего волка, не объявляються с тым, потаемне согласившися з собою окаяннии, яко христопродавца Июда с жидовами, умыслили всех благочестивых в здешней области хрестьян безъвести отторгнувши, з собою в погыбель вринути, яко самые пагубныя и скрытыя их писания объявляють. Но человеколюбец Бог не попустит вконец лукавому умыслу их съвершитися, если только ваша милость в любви хрестианской и повинности своей почуватися хотети будете рачили. Не о тленное бо имени и погиблющее богатество идет, еже все оставляющее зде, яео родимыся наго, так наго и отходити мусим, ничтоже от сих с собою вземлюще, но о вечный живот и несмертелную коегождо нас душю, еяже ничтоже дражшего быти может: если бо и всю поднебесную кто опанует и всего света богатество соберет, не может дати отмены за душю свою, по евангельскому слову. Весь свет не точен есть единаго коегождо нас души»200.

Известие о затеваемой епископами унии вызвало бурное возмущение православного духовенства и мирян Речи Посполитой. Неизвестный священник из Вильны так выражал протест против затеваемого епископами униатского сговора:

«Иж дей што часов недавних за распространеньемъ слуху в народе християнском о отщепенстве митрополита и владык закону греческого в панствах… в Короне польской и великом княжестве Литовском, которые кроме жадного синоду и поразуменья народу християнского, скрыте и потаемне, сами одни межи собой уковавши, отъ благословенства светейшихъ пастыров своих и вселенских патриархов грецких отступивши, под благословенство папежа Римского и под календар, от него новозмышленный поддалися»201.

Острожский и другие миряне действовали целиком в духе православной экклесиологии как свидетели того, что совершается в Церкви. Именно отсутствие рецепции, согласия мирян на то, что определили епископы, свидетельствовало о том, что иерархи действовали отдельно от народа церковного, нарушая принцип соборности. То есть в деле организации унии самым радикальным образом столкнулись две экклесиологии — католическая и православная. С католической точки зрения все в Церкви решают исключительно Папа и епископы, которым он как бы делегирует часть своих полномочий «наместника Христа». Поэтому, с точки зрения католицизма, решение епископата перейти в унию означает, что их паства должна принять это как должное и следовать за своими пастырями. Но такая точка зрения неприемлема для православного понимания Церкви. Известно множество примеров того, как соборные деяния не принимались народом церковным, и в результате тот или иной собор входил в историю Церкви как лжесобор, как это было, например, с монофизитским «Разбойничьим» собором в Эфесе или иконоборческим «Безглавым» собором в Константинополе.

Воззвание князя Константина Острожского оказало огромное воздействие на православных верующих Речи Посполитой. Но не менее значимым для дела организации сопротивления затеваемой унии стал в июне 1595 г. окончательный отказ от участия в сговоре епископов одного из наиболее активных в прошлом организаторов унии – Львовского епископа Гедеона Балабана. Всю свою дальнейшую жизнь он посвятил борьбе с униатством и в дальнейшем выказал себя решительным и последовательным сторонником Православия. В глазах православных верующих отречение Гедеона от унии выглядело как настоящее чудо. Казалось бы, Православная Церковь Западной Руси целиком лишилась своих епископов, в полном составе изъявивших согласие на заключение унии, и тем самым потеряла свою каноническую полноту. Но решительный протест мирян против униатского заговора епископов показал, что Православие в Западной Руси живо, и, следовательно, Православная Церковь не может уйти в небытие. Миряне воззвали к Богу, и голос их был услышан: Западно-Русской Церкви было возвращено епископское возглавление в лице Гедеона Балабана. Вслед за Гедеоном отказался от унии и вернулся в Православие епископ Перемышльский Михаил Копыстенский. В каноническом плане это означало, что Православная Церковь сохранена в Западной Руси во всей полноте.

Отход от сторонников унии Гедеона Балабана и Михаила Копыстенского воодушевил православных. Было заявлено о необходимости готовить Церковный Собор для решения вопроса о предательстве епископата. Но сила народного гнева уже была такова, что становилось ясно: архиереи на Соборе попросту будут низложены как зачинщики унии и изменники Православия. В такой ситуации епископы-заговорщики решают достичь унии иным путем – решить вопрос в государственном порядке, при поддержке короля, и заключить договоренность с Римским папой о переходе в его юрисдикцию.

30 июля 1595 г. король Сигизмунд III издал универсал ко всем православным подданным Речи Посполитой, в котором призвал их «без смущения» присоединиться к заключаемой унии. Епископы Луцкий и Острожский Кирилл Терлецкий, и Владимирский и Брестский Ипатий Потий были направлены королем в Рим для заключения унии от лица всей Киевской митрополии. Они прибыли в «Вечный город» в ноябре 1595 г., где получили аудиенцию у папы Климента VIII. Посланцы поднесли понтифику послание с просьбой о принятии в унию всей Православной Церкви Речи Посполитой с подписями и печатями всех западнорусских епископов, в том числе — и тех двоих, которые уже к этому времени отреклись от унии. Тем самым Потий и Терлецкий, по сути, обманывали не только народ церковный, не уполномочивший их на эту инициативу, но и папу Римского, которому просьба о переходе под его власть преподносилось как «соборное» решение всей Киевской митрополии.

Привезенные Потием и Терлецким в Рим артикулы202 — т.е. составленные западнорусскими православными иерархами условия, на которых они соглашались заключить унию с Римом, были переданы на рассмотрение Священной Канцелярии. Показательно, что главное место в них занимают тщательно сформулированные пункты о привилегиях переходящего в папскую юрисдикцию епископата и разного имущественных вопросах. Вероучительные моменты занимают в артикулах ничтожно малое место: вопросам догматического характера посвящены всего два из тридцати трех артикулов: 1-й (о Filioque) и 5-й (о чистилище) пункты.

Торжественное заключение унии произошло 23 декабря 1595 г. в Константиновском зале Апостолического дворца в Ватикане. Важно отметить, что доставленные в Рим Потием и Терлецким т.н. «артикулы», то есть 33 условия, на которых православный епископы Речи Посполитой соглашались на заключение унии с Римом, были расценены в папской курии совершенно не так, как того ожидали участники униатского сговора. Епископы-униаты полагали, что с заключением унии в положении Киевской митрополии не изменится ничего, за исключением признания над ней главенства Рима вместо Константинополя. Будучи в большинстве своем людьми малообразованными и слабо разбирающимися в богословских и канонических вопросах, архиереи – сторонники унии до самого момента ее заключения в Риме, похоже, не сознавали, насколько структура Римско-католической Церкви, ее богословие и каноническое право отличны от Православия. Они не понимали, что, приняв унию, собственная их Церковь будет вовлечена в эту структуру, и обязана будет соответствовать католической экклесиологии, теряя безвозвратно то, что составляет существо Православия.

Но в Риме эпохи Контрреформации считали, что не может быть и речи о каких-либо особых условиях заключения унии со стороны «схизматиков», испрашивающих о присоединении к Католической Церкви, единственно спасительной, по мнению католических богословов. По этой причине апостольская конституция «Magnus Dominus», обнародованная 23 декабря 1595 г., а также дополняющее ее папское послание «Decet Romanum Pontificem» от 23 февраля 1596 г., вообще ни словом не упоминают артикулы, которые в деле Брестской унии в дальнейшем вообще перестают фигурировать. Официальные папские документы лишь сообщают о присоединении русинов Речи Посполитой к Римской Церкви. Упомянутые документы лишь в самых общих словах говорят о сохранении униатами обрядов и обычаев Восточной Церкви, но с оговоркой:

«Постольку, поскольку они не противоречат католической вере и не исключают общения с Римской Церковью».

Даже католические авторы сегодня вынуждены признать, что булла «Magnus Dominus» не имеет ничего общего с «артикулами» унии, о которых в Риме забыли сразу же после их вручения папе Клименту VIII.

«Булла не знает никакой Киевской митрополии и не упоминает ни единым словом о том, что был собор, ходатайствовавший о воссоединении»203

— отмечает современный католический историк униатства профессор Эрнст Суттнер (забывая, впрочем, что никакого собора, «ходатайствовавшего о воссоединении» не было и в помине). Исследователь отмечает, что в папской булле

«говорится в отдельности об архиепископе Михаиле (титулование которого митрополитом прилагается так, будто речь идет исключительно о почетном титуле, как у так называемых патриархов на латинском Западе), его епископах, его клире и народе»204.

Показательно также, что публично произнесшим римский Символ веры Потию и Терлецкому во время церемонии заключения унии от имении Римского папы было официально даровано прощение за пребывание в «схизме». По прибытии в Речь Посполитую они должны были по поручению понтифика проделать то же самое с митрополитом Михаилом Рогозой, своими собратьями-архиереями и всеми клириками и мирянами, присоединяющимися к унии.

«Таким образом, папская булла санкционировала не воссоединение церквей, а принятие в каноническое общение с Римским престолом отдельных епископов, клира и верующих. Рим был далек от того, чтобы признать традиции восточнославянского христианского мира. Более того, неоднократно и очень настойчиво документ повторяет требование избавления от заблуждений, которых, как говорится в булле, до сих пор придерживались в Киеве»205,

— резюмирует Э. Суттнер. В подобном контексте сохранение восточного обряда в Униатской Церкви Речи Посполитой может рассматриваться лишь как привилегия, дарованная униатам папой Римским в виде милости и поощрения.



Подводя итог сказанному выше, следует признать, что Брестская уния в еще большей степени, чем предшествующие попытки унии, представляла собой отход от поиска подлинного церковного единства. Она была не результатом соборного поиска общей экклесиологической основы для объединения Восточной и Западной христианских традиций, но полным отвержением собственной православной позиции и переходом на принципы католицизма. Уния явилась для Киевской митрополии не просто актом смены юрисдикции Константинопольской на Римскую, но настоящим переходом в католицизм восточного обряда — с принятием всего комплекса католического вероучения и сохранением одной лишь восточной богослужебной традиции (да и то с оговорками). Брестская уния стала, по сути, лишь принятием папским Римом в общение отдельных личностей. Именно по этой причине для Святого Престола не имело никакого значения то, что происходило после возвращения Потия и Терлецкого на родину в Бресте в 1596 г. Униатский Брестский собор был призван не обсуждать, но лишь провозгласить унию, уже реализованную в Риме. В то же время православный Собор, проведенный в Бресте противниками унии, также ничего не значил для Римской курии, стоящей на позиции эксклюзивной экклесиологии. Частный характер, который придавали Брестской унии в Риме, хотя и не создавал впечатления присоединения целой Поместной Церкви, но позволял при этом полностью пренебречь неприятием униатства подавляющим большинством клира, монашествующих и мирян Киевской митрополии, которые остались верными Православию.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13


База данных защищена авторским правом ©shkola.of.by 2016
звярнуцца да адміністрацыі

    Галоўная старонка