Августин (маркевич)




старонка10/13
Дата канвертавання30.04.2016
Памер2.59 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13

Заключение


На основе приведенных в исследовании данных можно сформулировать следующие выводы:

Главной и безусловной богословской предпосылкой униатства следует признать папский догмат, лежащий в основании т. н. эксклюзивной экклесиологии Католической Церкви. Учение об особом месте Римской кафедры и особой власти Римского папы породило в католицизме убеждение в том, что понтифик наделен высшей властью в Церкви, которая имеет такой характер, что невозможно кому бы то ни было оставаться членом Церкви вне иерархического подчинения Папе. Отсюда логически следует вывод о том, что без этого условия невозможно спасение, и, следовательно, миссия Католической Церкви заключается в подчинении всех христиан власти Римского понтифика.

Таким образом, униатство является закономерным и неизбежным следствием указанных искаженных представлений о Церкви, господствующих в католицизме и обусловивших разрыв между христианами Запада и Востока. Логическим следствием эксклюзивной экклесиологии католицизма стал вывод об особом миссионерском призвании Католической Церкви не только в отношении проповеди Евангелия, но и в отношении восстановления христианского единства, которое и сегодня продолжает пониматься Римом как возвращение всех отделенных от Католической Церкви христианских сообществ под власть Римского папы. При этом воссоединение с Римским престолом рассматривается католиками не только как акт восстановления церковного общения, но и как единственно возможный способ достижение спасения, так как с точки зрения католицизма, только соединение с Римом, может обеспечить полноценную церковную жизнь. Любая Поместная Церковь, возглавляемая собственным епископом и не пребывающая в общении с Папой, в понимании католиков лишь через унию с Римом может стать частью Вселенской Церкви. Именно такой подход к проблеме достижения церковного единства стал основой идеологии униатства, которое из имплицитной (внутренней) составляющей католической экклесиологии превратилось во внешний феномен, т.е. имело конкретное проявление в исторической реальности.

Одним из первых примеров практического применения этой экклесиологической схемы, положившим начало формировании униатской модели, стало соединение с Римом восточных христиан в норманнских государствах в Южной Италии и на Сицилии в XI в. В качестве основного типа устроения церковной жизни в норманнских владениях в Италии был избран принцип, который можно квалифицировать как предшествующий появлению собственно униатской модели. Норманны заменяли православных архиереев-греков епископами латинского обряда, подчиняя клириков и мирян восточного обряда их юрисдикции. От греческого населения Южной Италии и Сицилии, как правило, не требовалось большего, чем подчиниться епископам, признающим юрисдикцию Римского папы, и употреблять Символ веры с Filioque.

Сходным образом была устроена церковная жизнь и в католическом Венгерском королевстве, на территории которого в период христианизации венгров проживало немало представителей других народов, ранее уже воспринявших Христианство восточной традиции от византийских миссионеров. Аналогичный тип организации церковной жизни, заимствованный у норманнов, также использовали латинские крестоносцы — участники Крестовых походов в Святую Землю. В основанных ими в Сирии и Палестине католических государствах православное духовенство и миряне также в большинстве случаев были подчинены юрисдикции епископов латинского обряда. Данный тип латинской церковной структуры, инкорпорирующей в свой состав восточных христиан на подчиненном положении, но при этом почти исключающей их принудительную латинизацию, был введен западными крестоносцами и на завоеванной ими части территории Византийской империи после взятия Константинополя в 1204 г.

Следует подчеркнуть, что практика присоединения восточных христиан к Римской Церкви через их подчинение латинским епископам на условиях сохранения восточного обряда, сформировавшаяся в XI — XIII вв., первоначально внедрялась преимущественно не по требованию Римской курии, а по инициативе светских властей католических государств. Лишь в 1215 г. такой подход к проблеме присоединения восточных христиан к Римской Церкви был санкционирован IV Латеранским собором.

В XIII в. разрабатываемая католиками модель подчинения православных христиан Папскому престолу получила свое дальнейшее развитие. В это время было положено начало попыткам подчинения Риму уже не отдельных групп православных клириков и мирян посредством их вхождения в юрисдикцию епископов латинского обряда, но целых Поместных Православных Церквей на началах сохранения восточного богослужебного обряда. Условием соединения в данном случае являлось, прежде всего, признание иерархией этих Церквей главенства Римского папы. В Римской курии при этом делали акцент на канонической стороне вопроса, тогда как богословский аспект (прежде всего — проблема Filioque) почти не затрагивался. В данный период времени не происходит никаких серьезных богословских дискуссий между православными и католиками, которые предваряли бы заключение унии. Другой характерной особенностью уний XIII в. является решающая роль в их заключении политически заинтересованных в разрешении проблемы церковного единства монархов тех стран, на территории которых находились приводимые к единству с Римом Поместные Православные Церкви. Православная иерархия последних при заключении этих уний (Лионской, унии в Галицко-Волынском княжестве при князе Данииле Романовиче и др.) не только почти не играла никакой роли, но и, подобно большинству клириков и мирян, была настроена негативно в вопросе соединения с Римской Церковью. Неприятие унии народом церковным и политическая ангажированность всех униатских проектов того времени были главными причинами того, что изменения в политической конъюнктуре всякий раз приводили к полному отвержению унии, и ранее заключившие ее Церкви возвращались к единству с Православным миром.

Слабая эффективность применяемой в XIII в. униатской модели, имеющей под собой почти исключительно государственно-политическое основание, побуждала Рим задуматься о необходимости привлечения к новым униатским проектам православного духовенства. Следствием этого должно было стать широкое соборное обсуждение вопроса об унии не только в каноническом, но и в богословском аспекте.

Православная Церковь в целом не была настроена негативно к идее восстановления церковного единства, но при подходе к этому вопросу закономерно исходила из православного понимания проблемы. Во 2-й половине XIV в. в Византии в качестве альтернативы униатской модели был выдвинут иной проект восстановления единства Христианской Церкви. Он предусматривал не подчинение православных христиан папской власти, но восстановление их общения с Римской Церковью после всестороннего обсуждения и устранения всех имеющихся разногласий и препятствий на пути к единству. Достичь его предполагалось на Вселенском соборе с участием всех Восточных Патриархов и папы Римского, но это предложение не встретило понимания в Риме, для которого согласие на подобный собор было бы равнозначно отказу от учения о высшей папской власти в Церкви. В Римской курии допускали возможность проведения только такого собора, на котором был бы совершен один лишь акт присоединения восточных «схизматиков» к Римской Церкви. В то же время опыт Лионской унии доказал, что принуждаемые политическими трудностями и испытывающие давление своей государственной власти греки не приемлют церковного единства, достигаемого путем подчинения Риму. Поэтому, когда в начале XV в. в Западной Церкви активизировалось соборное начало, Рим все же решился на созыв собора, призванного обсудить разделяющие православных и католиков проблемы, прежде всего — богословские.

И, тем не менее, несмотря на попытку впервые начать на Ферраро-Флорентийском соборе реальный богословский диалог, верный своему папскому авторитаризму Рим в итоге отказался от намерения обсуждать вопрос о церковном единстве в подлинно соборном духе. На греков было оказано грубое давление, и они были принуждены капитулировать перед католической стороной, признав все католические богословские нововведения. На деле все закончилось лишь неуклюжей имитацией Вселенского собора, что вскоре привело к вполне закономерному итогу — отвержению Флорентийской унии большинством заключивших ее греческих иерархов и всем православным миром, в чем огромную роль сыграла верность святому Православию, проявленная Русской Церковью.

Но не только в отказе греков от Флорентийской унии проявился провал этой новой попытки Рима подчинить себе Православную Церковь. Принятие унии после соборного обсуждения (каким бы далеким от подлинной соборной свободы оно ни было) и богословской дискуссии, а не простое подчинение Восточных Церквей папской власти свидетельствовало, что греки не только продолжают оставаться на принципах православной экклесиологии, но вынуждают и Рим следовать тем же путем. Для Католической Церкви подобное было абсолютно неприемлемо, ибо означало отказ от папского догмата. Все вместе делало невозможной воссоединение Восточной и Западной Церквей на основе решений Ферраро-Флорентийского собора.

Недостатки Флорентийской унии были по-своему осознаны католической стороной к концу XVI в., когда был поднят вопрос о заключении новой унии — Брестской. Посттридентский католицизм, сделавший в борьбе с Реформацией своим знаменем полную бескомпромиссность, подготовил новый, гораздо более жесткий униатский проект — исключительно на основе католического понимания Церкви и папского примата в ней. Брестская уния в еще большей степени, чем все предшествующие ей попытки унии, представляла собой отход от поиска подлинного церковного единства. Она стала не результатом соборного поиска общей экклесиологической основы для объединения Восточной и Западной христианских традиций, но полным отвержением со стороны заключивших унию западнорусских епископов собственной православной позиции и переходом на принципы католицизма. Уния явилась для Киевской митрополии не просто актом смены юрисдикции Константинопольской на Римскую, но настоящим переходом в католицизм восточного обряда — с принятием всего комплекса католического вероучения и сохранением одной лишь восточной богослужебной традиции (и то с оговорками, которые позднее привели к ее латинизации). Брестская уния стала, по сути, принятием папским Римом в общение лишь отдельных личностей. По этой причине для Святого Престола не имел никакого значения униатский Брестский собор, проходивший в 1596 г. Он был призван не обсудить, но провозгласить унию, уже ранее реализованную в Ватикане. В то же время православный Собор, проведенный в Бресте противниками унии, также ничего не значил в глазах Рима, стоявшего на позиции эксклюзивной экклесиологии. Частный характер, который придавали Брестской унии в Римской курии, хотя и не создавал впечатления присоединения целой Поместной Церкви, но позволял при этом полностью пренебречь неприятием униатства подавляющим большинством клира, монашествующих и мирян Киевской митрополии, которые остались верными Православию.

Брестская уния стала, таким образом, первым масштабным случаем практического применения миссионерско-прозелитической стратегии, выработанной католицизмом на основе решений Тридентского собора. Фактически после заключения Брестской унии 1595-1596 гг. завершилось формирование униатской модели, которая нашла свое наиболее полное воплощение в создании Униатской церкви в Речи Посполитой. При этом можно говорить об относительной эффективности униатства как средства присоединения к католицизму: созданная четыре столетия тому назад Греко-католическая церковь и сегодня существует на Западной Украине. Однако порожденные ею проблемы в церковной жизни, оказались не менее живучими и со всей очевидностью подтверждают, что униатство продолжает оставаться фактором, колоссально осложняющим православно-католические отношения, и никак не может быть признано средством достижения подлинного церковного единства.

В новый и новейший период истории в данном вопросе в Католической Церкви не произошло существенных изменений. Вызванные Великой Французской революцией конца XVIII в., а затем революционными событиями в Европе середины XIX в. перемены, хотя и отразились на внутренней жизни Католической Церкви, почти не сказались на понимании ею проблемы церковного единства. Это подтверждают официальные документы Ватикана XIX — 1-й половины ХХ в., касающиеся данной тематики, анализ которых был предпринят в данном исследовании. Вопрос о достижении церковного единства по-прежнему сводится в них к проблеме признания папского главенства восточными христианами и их полного подчинения понтифику. Фактически новым в этих документах является лишь появление риторики, выдержанной не в горделивом духе посттридентской эпохи, а в нарочито миролюбивом и доброжелательном ключе. Однако в реальности эта стилистика применяется лишь для того, чтобы прикрыть собой все ту же униатскую идею. Католическая Церковь продолжает предлагать православной стороне для диалога о церковном единстве традиционный тезис о собственной исключительности и призыв подчиниться власти Римского папы. Официальные документы Католической Церкви XIX — середины ХХ в. убеждают в том, что униатство как идеология продолжало имплицитно присутствовать в католической доктрине, хотя и перестало преподноситься в свойственной предыдущим эпохам брутальной форме.

Яркой иллюстрацией того, что и в ХХ в. в Ватикане продолжали рассматривать унию как действенный инструмент католического прозелитизма среди православных народов Восточной Европы, является деятельность главы греко-католиков Галиции митрополита Андрея Шептицкого, которая протекала по прямому папскому благословению. В то же время, несмотря на предпринимаемые Шептицким усилия, итоги униатского прозелитизма на Востоке были весьма скромными. Это было целиком закономерно: расширить ареал галицкого униатства до масштаба всего восточного славянства или хотя бы всей территории Украины было невозможно. Связано это, прежде всего, с тем, что созданная в результате заключения Брестской унии 1596 г. Униатская церковь в Галиции с самого начала своего бытия явилась по своей сути не естественным продолжением православной традиции Киевской Руси, но синтетическим, искусственным явлением. В силу жесткого контроля и администрирования со стороны Рима в ней на протяжении более чем трех столетий тесно переплетались как элементы восточного наследия, так и латинские заимствования. Результатом такого исторически искаженного развития Галицкого униатства стало появление специфической формы католицизма, которая, даже несмотря на попытки Шептицкого очистить ее от позднейших наслоений, осталась таковой и поныне. В глазах большинства православных верующих униаты Галиции выглядят представителями чуждого религиозного сообщества, чья примитивная богословско-литургическая традиция и в еще большей степени исторический путь развития скорее отталкивают, чем привлекают, ни в малой степени не способствуя достижению церковного единства. В конечном счете, это поняли в Римской курии и предпочли с помощью Ордена иезуитов создать более точную (а значит, и более эффективную в прозелитическом плане) «копию» Православия — т.н. «Восточный обряд».

Большинство католических ученых и светских исследователей католицизма склонны рассматривать как революционные итоги II Ватиканского собора, затронувших все сферы жизни Католической Церкви, и в том числе — ее взаимоотношения с православным миром. Между тем, соборные определения в отношении папского главенства в Церкви и экклесиологических принципов католицизма в целом, несмотря на новизну фразеологии, слабо отличаются от традиционной позиции Католической Церкви по данному вопросу. Никакого осуждения униатства как исторически доказавшего свою ущербность и бесперспективность средства достижения церковного единства на соборе не последовало. Вопреки здравому смыслу и характеру православно-католических отношений II Ватиканский собор вновь риторически предложил униатам способствовать достижению церковного единства, подтвердив, что Католическая Церковь не собирается отказываться от униатства до тех пор, пока его актуальность не упразднится полным подчинением всех восточных христиан власти Римского папы.

II Ватиканский собор действительно полностью изменил политику Католической Церкви в отношении экуменизма, который ранее подвергался резкой критике и отвергался Ватиканом. Кроме того, собор признал (хотя и с оговорками) наличие благодатных таинств вне Католической Церкви. Однако впечатление, что II Ватиканский собор действительно совершает революцию в католической экклесиологии, признавая спасительный характер христианских сообществ, не приемлющих папского главенства, является обманчивым. В реальности признание спасительности за некатолическими церквями оказывается, с точки зрения собора, возможным исключительно в силу их некоей мистической связи с Католической Церковью как единственно имеющей полноту благодати. В остальном же католики продолжают видеть в них неполноценные церковные сообщества. Тем самым экуменическое движение предстает в решениях II Ватиканского собора как процесс вхождения всех иных Христианских Церквей в лоно Католической Церкви — т.е. возвращается все к той же униатской схеме.

Новая экуменическая концепция католицизма, утвержденная II Ватиканским собором, готова признать несущественными все догматические нововведения католиков, которые тем самым теряют обязательность для восстановления общения между западными и восточными христианами. Но папский догмат как основа католической экклесиологии остается, с точки зрения Рима, единственным незыблемым условием восстановления церковного единства.

В целом такое отношение Католической Церкви к проблеме церковного единства остается неизменным и сегодня, как подтверждают положения важнейших документов Святого Престола, изданных после II Ватиканского собора, анализ которых был предпринят в данном исследовании. Рим по-прежнему настаивает на принципах католической экклесиологии, которые рассматривают лишь Католическую Церковь как Церковь Христову в ее полноте. Частичная благодатность других христианских сообществ признается лишь в силу того общего, что имеют они с Католической Церковью в своем происхождении и вероучении. Свой экуменический долг Католическая Церковь видит в присоединении к Риму всех прочих христиан. Совместная молитва и даже частичное общение в таинствах с некатолическими сообществами признается Ватиканом лишь как допустимая форма икономии на пути воссоединения их с Католической Церковью. Единственным условием восстановления общения с Римом для всех христиан по-прежнему остается признание папского главенства в Церкви. Следовательно, единственными методом, предлагаемым Ватиканом для успешной реализации экуменического диалога, как и прежде, является униатство, хотя и в гораздо более мягкой по видимости форме, чем это имело место в прошлом.

Следует признать, что переход в унию имеет своим следствием потерю собственной идентичности греко-католиками, а само униатство представляется феноменом с отсутствием диалектической связи между его содержанием и формой. Отсюда также с неизбежностью следует вывод об исторической бесперспективности униатства. Активизация униатства в современной Украине связана исключительно с политическим фактором, и можно полагать, что когда политическая ситуация в стране стабилизируется, униатам закономерно придется решать вопрос о своей потерянной идентичности. В этом случае возможны только два пути решения этого вопроса: 1) полностью признать себя католиками и прекратить спекуляции на тему «моста между Востоком и Западом»; 2) отказаться от латинского влияния и полностью вернуться к Православной вере. Очевидно, что никакого третьего, собственного, пути у богословски бесплодного униатства нет.




1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13


База данных защищена авторским правом ©shkola.of.by 2016
звярнуцца да адміністрацыі

    Галоўная старонка