Ix гоголівські читання Матеріали міжнародної наукової конференції




старонка4/26
Дата канвертавання30.04.2016
Памер5.51 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26

Литература

  1. Берзер А. О Викторе Некрасове // Дружба народов. – 1989. — № 5. – С. 142-152.

  2. Влашенко Н. Лучше умереть от тоски по родине, чем от ненависти к ней // Сегодня. – 2001. – 14 июня. – С. 15.

  3. Кардин В. Виктор Некрасов и Юрий Керженцев. О повести «В окопах Сталинграда» и о ее авторе // Вопросы литературы. – 1989. — № 4. – С. 113-148.

  4. Кипнис Г. И только правду… // Литературная газета. – 1989. — № 42. – С. 6.

  5. Кипнис Г. Париж. В гостях у Некрасова // Киевские новости. – 1993. — № 40. – С. 3.

  6. Конецкий В. Последняя встреча // Огонек. – 1988. — № 35. – С. 10-14, 28-31.

  7. Корнев В. Жанровая эволюция прозы В. Некрасова: Дис. … канд. филол. н. 10.01.01. – М., 2003. – 170 с.

  8. Лазарев Л. «Кто же спас, а кто присутствовал?» // Литературная газета. – 1996. — №42. – С. 6.

  9. Некрасов В. Маленькая печальная повесть: Проза разных лет. – М.: Книжная палата, 1990. – 398 с.

  10. Некрасов В. Написано карандашом: Повести, рассказы, путевые заметки. – К.: Днипро, 1990. – 700 с.

  11. Некрасов В. По обе стороны океана. – М.: Художественная литература, 1991. – 400 с.

  12. Новикова О. Категория оценочности в языке прозы В. Некрасова: Дис. … канд. филол. н. 10.01.01. – Алматы, 1994. – 180 с.

  13. Пархомов М. Был у меня друг // Радуга. – 1990. — № 2. – С. 116-128.

  14. Ржевская Е. Ночь на Монмартре // Московские новости. – 2001. — № 24. – С. 25.

  15. Ржевская Е. Это было в Москве, в Киеве, в Париже… // Дружба народов. – 2001. — № 6. – С. 7-22.

  16. Скаковский В. Проблематика и поэтика прозы В. Некрасова 1940- начала 1970-х годов: Дис. … канд. филол. н. 10.01.01. – Тверь, 1997. – 210 с.

  17. Ялышко В. Творчество В. Некрасова и пути развития «военной» прозы: Дис. … канд. филол. н. 10.01.01. – М., 1995. – 180 с.

И. С. Заярная


Н. В. ГОГОЛЬ О РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XVIII ст.
Проблема связей творчества Н.В.Гоголя с литературой и культурой XVIII ст. неоднократно привлекала внимание исследователей. В поле зрения их были вопросы преемственности идей Просвещения, развития творческих принципов Д.И.Фонвизина, В.В.Капниста в драматургии Н.В.Гоголя, его отношения к державинскому наследию [7; 18]. Тесную связь гоголевского творчества с культурой XVIII ст. очертил Ю.М.Лотман. Ученый показал, к примеру, параллели в изображении чиновничьего мира А.П.Сумароковым, Д.И.Фонвизиным, В.В.Капнистом и Н.В.Гоголем, проследил умелую обрисовку писателем особенностей иерархического общественного сознания, которое сложилось еще в XVIII веке [14].

Объектом изучения Н.Е.Крутиковой были взаимоотношения Гоголя с семьей Капнистов, влияние творчества В.В.Капниста на становление Гоголя-прозаика и драматурга [12].

Обсуждалась в литературоведении и проблема влияния М.М.Хераскова на Н.В.Гоголя. Творчество этого писателя XVIII ст. входило в обязательную программу для чтения в период учебы в Нежинской гимназии. Роман М.М.Хераскова «Кадм и Гармония» был в составе библиотеки семьи Гоголей и, предположительно, косвенным образом мог повлиять на выбор жанрового обозначения «Мертвых душ» — как поэмы [16]. Об отзвуках масонской проблематики и творчества Хераскова в прозе Гоголя пишет М.Вайскопф [3].

К числу любопытных поворотов темы отнесем также исследование А.Плетневой о связях с традицией народного лубка в повести «Нос» [17].

Тем не менее, целостное изучение творческих связей Гоголя с литературой и культурой XVIII ст. еще предстоит, а неисчерпаемость гоголевского наследия позволяет открывать и переосмысливать все новые и новые грани преемственности и переосмысления писателем традиций XVIII ст.

В период утверждения новых эстетических идеалов романтизма, когда происходило становление Гоголя-писателя, художественные открытия предшествующих десятилетий зачастую полемически отвергались, ставились под сомнение. Однако творчество Гоголя – большого художника – органически впитало и преобразовало в индивидуальной поэтической системе все лучшие достижения эпохи Просвещения, культуры классицизма и сентиментализма.

Будущий писатель был воспитан на литературе предшествующего столетия. И хотя этот факт скорее негативно, чем позитивно оценивался в гоголеведении, все же, как замечает М.Вайскопф, уроки преподавателя Нежинской гимназии Никольского, «истового классициста, не прошли бесследно для Гоголя» [2, с. 106].

Позже он неоднократно обращался к авторам XVIII ст., их биографиям, судьбам, творчеству, они служили объектом для изучения и оценки, побуждали к размышлениям о писательском ремесле и о задачах литературы в целом («Выбранные места из переписки с друзьями», «Авторская исповедь», «Учебная книга словесности для русского юношества», письма).

О том, насколько существенным было присутствие литературы прошлого столетия в его жизни, свидетельствуют и письма, в которых Гоголь очерчивает круг своего чтения и просит друзей и знакомых передать ему, в числе других книг, миниатюрные издания басней И.Дмитриева, стихи итальянского поэта Дж. Касти, упоминает «Абевегу русских суеверий» М.Чулкова.

XVIII столетие, его культура неизменно присутствуют и в художественных текстах Гоголя. Вспомним хотя бы несколько таких ярких эпизодов. Один из них в «Ночи перед рождеством», когда в палатах императрицы Екатерины появляется автор «Бригадира» — независимый человек, который отказывается писать басни по повелению императрицы.

Другой – из «Ревизора». Хлестаков цитирует «Оду, выбранную из Иова» Ломоносова и песню гревзендского незнакомца из «Острова Борнгольма» Карамзина, хотя и звучат эти цитаты в пародийном контексте по отношению к самому персонажу и в данной ситуации усиливают авторскую иронию.

Среди безусловных литературных приоритетов Гоголя в XVIII ст. – Ломоносов, Державин, Фонвизин, Капнист, Карамзин.

Начиная свой обзор русской поэзии в очерке «В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность» с творчества М.В.Ломоносова – «отца нашей стихотворной речи», Н.В.Гоголь сосредоточивает внимание на сущностных аспектах его творчества. И среди них отмечает восторг в выражении чувств, когда Ломоносов касается своих любимых предметов – науки, России: «В описаниях слышен взгляд скорей ученого натуралиста, — пишет Гоголь, — чем поэта, но чистосердечная сила восторга превратила натуралиста в поэта» [5, Т.8, с.371]. Говоря о том, что Ломоносов заключил стихотворную речь в «узкие строфы немецкого ямба», Гоголь не забывает подчеркнуть, что поэт «ничуть не стеснил языка» и фактически явился создателем, господином и законодателем» поэтической речи. Кроме того, с «руки Ломоносова оды вошли в обычай» [5, Т.8, с. 371 – 372].

Безусловно, в духе эстетических позиций своего времени, автор «Выбранных мест» квалифицирует творчество представителя XVIII ст. во многом как риторическое. Отчасти, полемичен он и по отношению к Державину, разделяя оды поэта на удавшиеся и неудавшиеся, в которых он, по мнению Гоголя, не сумел искренне выразить свои чувства: «Все, что в других местах у него так прекрасно, так свободно, так проникнуто силой душевного огня, здесь холодно, бездушно и принужденно» [5, Т.8, с. 230]. Гоголь выступает как суровый моралист, полагающий, что писатель несет ответственность перед Богом за каждое свое слово («О том, что такое слово»).

Вместе с тем, он искренне сожалеет о том, что замечательный поэт не произвел строгой селекции своих текстов и стал добычей недальновидной критики: «Никто из писателей доселе не посмеялся над самим собой, как это сделал Державин». Судьба его творений послужила поводом для полемики с М.П.Погодиным, который немало досаждал самому Н.В.Гоголю.

Автор «Выбранных мест» высоко ценит искренность и лиризм Державина, который трактуется им весьма своеобразно – как близкое к библейскому чувство, «твердый возлет в свете разума, верховное торжество духовной трезвости» [5, Т.8, с.249]. Подобным лиризмом проникнута концептосфера поэзии Ломоносова, Державина, Пушкина. Важными объектами лирического поклонения для Державина являются Россия и царская власть. Причем в данном случае Гоголь всецело находится в силовом поле идей Просвещения и концепций просвещенного монарха, согласно которым правитель имеет целый ряд обязанностей перед подданными. Поэтому автор вполне убежден в искренности державинской любви к российскому престолу: «Кто мудр, тот остановится перед теми одами Державина, где он очерчивает властелину широкий круг его благотворных действий <...> Только холодные сердцем попрекнут Державина за излишние похвалы Екатерине» [5, Т.8, с. 251].

В названном очерке о русской поэзии писатель высоко преподносит талант Державина, дает меткую и образную характеристику особенностям его поэтического стиля: «У него есть что-то более исполинское и парящее, нежели у Ломоносова. Недоумевает ум решить, откуда взялся в нем этот гиперболический размах его речи» [5, Т.8, с. 373]. Называя Державина «певцом величия», Гоголь, тем не менее, определяет главный предмет его поэзии: «не отвлеченные науки, но наука жизни». Далее в очерке он блестяще описывает новаторские тенденции поэтической системы Державина: «Все у него крупно. Слог у него так крупен, как ни у кого из наших поэтов. Разъяв анатомическим ножом, увидишь, что происходит от необыкновенного соединения самых высоких слов с самыми низкими и простыми». И далее, цитируя строки из стихотворения «Аристиппова баня», комментирует: «Кто, кроме Державина, осмелился бы соединить такое дело, каково ожиданье смерти, с таким ничтожным действием, каково крученье усов?» [5, Т.8, с. 374]. Задумываешься, не отзвуки ли державинского «крупного слога» находим мы и в гоголевских предметных описаниях, не державинские ли колоритные картины пиров, «разных блюд цветник, поставленный узором», отразились в многочисленных сочных гоголевских гастрономических образах. Наконец, сам метод Державина – соединение возвышенного и бытового – не преломился ли своеобразно и в прозе писателя совсем другой эпохи, в его тенденции выражать духовное через обыденное, бытовое. Ведь, как справедливо отмечает Ю.Манн в своем анализе повести «Старосветские помещики», ее поэтика строится на «многократном эффекте неожиданности, нарушении правил» [15, с. 169]. Здесь Гоголь отчасти соприкасается, отчасти отталкивается от сентименталистской эстетики. При этом, как пишет Ю.Манн, «образы еды и других низших человеческих движений должны были остаться в своем собственном русле, но они вдруг засветились новым светом, заговорили о глубокой и неодолимой духовности» [Там же]. Условно реалистическая иерархия повести связывается исследователем с ренессансной традицией параллельного развития образов низших и высших человеческих движений. Думается, что гоголевские открытия соприкасаются и с более близкими традициями русской литературы, столь поразившими его в поэтике Державина.

Высокая оценка таланта своего предшественника, содержащаяся и в «Выбранных местах», и в «Учебной книге словесности для русского юношества», очевидно обнаруживает и полемику с В.Г.Белинским, который достаточно резко критиковал творчество Державина в цикле статей о поэте (1843). Белинский обвинял его в высокопарности и риторичности, в обилии дидактики, в безóбразности, что составляет, по мнению критика, слабую сторону стихотворений. Полемика содержится в оценках оды «Водопад». Относя «Водопад» к числу «блистательнейших сочинений», Белинский, тем не менее, настаивает на недостатках этой вещи: прочесть «Водопад» с одного раза – «труд изнурительный», «тут столько еще воды риторической», в ее концепции «участвовала не одна фантазия, но и холодный рассудок» [1, с. 18 – 19]. Иначе видится «Водопад» Гоголю: «целая эпопея слилась в одну стремящуюся оду. В «Водопаде» перед нами пигмеи другие поэты. Природа там как бы высшая зримой природы, люди могучее нами знаемых людей, а наша обыкновенная жизнь перед величественной жизнью там изображенной, точно муравейник, который где-то далеко копышется вдали» [5, Т.8, с.373]. Как видим, от аналитического взгляда писателя не ускользнула и такая особенность поэзии Державина, как соединение эпоса и лирики. Этот синтез присущ и прозе самого Гоголя.

Любопытен и такой сугубо статистический факт. Разбирая и определяя в «Учебной книге словесности» разные жанры поэзии, автор предлагает читателю множество примеров из литературы XVIII и XIX ст. Круг произведений Державина, которые, по мысли автора, достойны внимания читателя, достаточно обширен. Он включает как оды торжественные – «Фелица», «Благодарность Фелице», «Изображение Фелицы», произведения философского характера – «Водопад», «На смерть князя Мещерского», военно-патриотическую лирику – «Осень во время осады Очакова», «На переход Альпийских гор», так и анакреонтику – «Мечта», «Элегии», «Арфа», «Зима» и др. Такой разнообразный репертуар державинских текстов, перечисленных Гоголем, свидетельствует о глубоком интересе и знании поэзии своего предшественника.

Дальнейшее развитие русской поэзии Н.В.Гоголь видит в последовательном отходе от классицистических методов изображения, в переходе к простому и естественному слогу. И здесь заслуга, по его мнению, принадлежит таким поэтам, как И.Дмитриев, И.Хемницер и И.Богданович. Произошли жанровые изменения: «Наместо оды стали пробовать все роды и формы поэзии. Дмитриев показал много таланта, вкуса, простоты и приличия во всем, которыми убил напыщенность и высокопарность, нанесенные бездарными подражателями Державина и Ломоносова» [5, Т.8, с.375 -376]. Высоко ценит писатель и творчество В.Капниста, от которого «послышался аромат истинно душевного чувства и какая-то особенная антологическая прелесть, дотоле незнакомая». Гоголь справедливо пишет о процессах углубления лиричности, усиления субъективности, которые характеризуют постклассицистское развитие русской поэзии.

В очерке «В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность» и в «Учебной книге словесности» писатель обнаруживает широчайшую образованность, глубину познания русской лирики, наизусть цитирует множество поэтических строк, хотя в некоторых случаях дает неточные названия текстов.

Отдельного разговора заслуживает и вопрос об отношении Н.В.Гоголя к Н.М.Карамзину и карамзинском влиянии на писателя. Немало сказано исследователями о преломлении традиции карамзинского слова в его прозе [4; 8; 13], об обращении Гоголя к «Истории государства российского» Карамзина в периоды работы над заметками по истории Руси, преподавания всеобщей истории в Петербурге, а также о его полемике с историческими взглядами Карамзина по поводу украинской истории в статье «Взгляд на составление Малороссии» [4, с. 95].

«Явление необыкновенное», — так охарактеризовал Гоголь своего предшественника в письме к Н.М.Языкову, переработав затем его в отдельный очерк под названием «Карамзин» для «Выбранных мест». Можно с уверенностью утверждать, что для Гоголя Карамзин представляет идеал писательского и христианского служения: «Вот о ком из наших писателей можно сказать, что он весь исполнил долг, ничего не зарыл в землю и на данные ему пять талантов принес другие пять» [6, с.96]. Подчеркивая независимость и высокий авторитет Карамзина, автор письма высказывает и явно полемическую мысль о том, что такого писателя не может стеснить цензура.

Несомненными достоинствами личности Карамзина Гоголь полагает чистоту, открытость и благородство души. Это те качества, которые позволяют ему быть до конца искренним с читателем. В свое время основоположник русского сентиментализма одним из первых поставил вопрос о нравственной составляющей писательского дела. В статье «Что нужно автору?» в духе сентименталистской утопии он утверждал, что помимо острого разума, живого воображения, необходимо иметь «доброе, нежное сердце» [11, с.38]. Главное же убеждение Карамзина состояло в том, что «дурной человек не может быть хорошим автором» [11, с. 39]. Н.В.Гоголь, утверждавший христианские основы миросозерцания и концепцию высокой духовной миссии писателя, безусловно, разделял эти взгляды Карамзина.

Мотив сердечной доброты, чувствительности, столь характерный для литературы сентиментализма, представлен и у Гоголя, в частности в его повести «Старосветские помещики». И герои, и повествователь искренни в своих душевных порывах, доброте и привязанностях. Как справедливо отмечено исследователями, мир сентиментализма «удостоен был и «прощального слова», проникнутого неизбывной грустью и сожалением об утраченном. Это и пушкинский «Цветок», и гоголевские «Старосветские помещики» [10, с.897].

Немало сказано о влиянии патриархально-дворянской утопии Н.М.Карамзина на позднего Гоголя. Ю.Лотман усматривает прямые аналогии между концепцией семейной, патриархальной природы управления в России, развитой Карамзиным в записках «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях», и утопическими идеями Гоголя, образом помещика Кошкарева и «регулярного государства» в миниатюре во втором томе «Мертвых душ» [13, с. 594]. Надо отметить, что идиллическая мысль о социальной гармонии, о единении «доброго» помещика и благодарных крестьян была весьма популярной в русской дворянской среде, начиная с 70-х годов XVIII ст. и массово воплощалась в литературе и на сцене, в комических операх и «слезных» драмах (М.Попов, Н.Николев, А.Аблесимов, В.Майков), а позже – в повестях писателей-сентименталистов (В.Измайлов).

Параллели в представлениях о личности помещика, его обязанностях и общественном долге усматривают и между «Письмом сельского жителя» Карамзина и очерком «Русский помещик» из «Выбранных мест». Гоголевский идеальный помещик, безусловно, имеет немало общего с просветительскими представлениями о власть имущих. Он ответственен за своих крестьян, должен быть для них наставником и духовным пастырем. Он непосредственный участник всех сельскохозяйственных работ и народных гуляний, деревенских праздников: «гоголевский дискурс, как и карамзинский, завершается процветанием и помещика, и крестьян, духовным родством между ними, чувством честно исполненного долга» [10, с.895].

Отзвуки карамзинского стиля и слога можно обнаружить не только в художественной прозе Гоголя, но и в его письмах, где он, подобно Карамзину, выступает в статусе путешественника, рассказывает о своем пребывании в усадьбе Вольтера: «Сегодня поутру посетил я старика Вольтера в Фернее. Старик хорошо жил. К нему идет длинная, прекрасная аллея, в три ряда каштаны. Дом в два этажа из <...> серенького камня еще довольно крепок <...> все в том же порядке, те же картины висят. Из залы дверь в его спальню, которая была вместе и кабинетом его. На стене портреты всех его приятелей – Дидро, Фридриха, Екатерины. Постель перестланная, одеяло старинное, кисейное, едва держится, и мне так и представилось, что вот-вот отворятся двери, и войдет старик в знакомом парике, с отстегнутым бантом, как старый Кромида, и спросит: что вам угодно? Сад очень хорош и велик. Старик знал, как его сделать. Несколько аллей сплелись в непроницаемый свод, искусно простриженный, другие вьются не регулярно, и во всю длину одной стороны сада сделана стена из подстриженных деревьев в виде аркад, и сквозь эти арки видна внизу и другая аллея в лес, а вдали виден Монблан» [5, т.11, с. 63]. В подробном описании интерьера, сада, в деталях одежды Гоголь восстанавливает атмосферу прошлого столетия.

Схожее описание дома Вольтера содержится и в письме к матери – М.И.Гоголь. Здесь упомянута и такая подробность, очевидно поразившая писателя, много размышлявшего о вопросах веры и христианской морали, как маленькая церковь перед домом с надписью: «Вольтер – богу!» [5, т.11, с. 67]. Видимо, это немаловажный штрих для писательского восприятия французского философа-просветителя, известного своей веротерпимостью, а с другой стороны, исповедовавшего деизм.

Сама собой напрашивается параллель с «Письмами русского путешественника» Н.М.Карамзина, который также был чрезвычайно внимателен к обителям писателей и даже следовал маршрутами литературных персонажей (например, героев «Юлии, или Новой Элоизы» Руссо). Будучи в Женеве, он также посетил замок, где жил Вольтер, подробно описал его комнаты, в которых все «осталось так, как при нем было», картины на стенах, виды из окон и сад: «Положение Фернейского замка так прекрасно, что я позавидовал Вольтеру. Он мог из окон своих видеть Белую Савойскую гору, высочайшую в Европе, и прочия снежные громады вместе с зелеными равнинами, садами и другими приятными предметами. Фернейский сад разведен им самим, и показывает его вкус. Всего более полюбилась мне длинная аллея; при входе в нее кажется, что она примыкает к самым горам. – Большой, чистый пруд служит зеркалом для высоких дерев, осеняющих берега его» [9, с.159]. Говоря о Вольтере как о наиболее почитаемом авторе XVIII ст., характеризуя его творчество, Карамзин поставил ему в заслугу то, что «он распространил взаимную терпимость в Верах <...> и наиболее посрамил гнусное лжеверие», хотя не мог простить ему, «когда он от суеверия не отличал истинно Христианской Религии» [Там же].

Очевидно, Гоголя охватывали чувства, схожие с теми, какие испытывал и Карамзин – просвещенный русский человек, прибывший в Европу и прикоснувшийся к святыням культуры, который спешит поведать о них своим соотечественникам.

Таким образом, творчество Н.В.Гоголя обнаруживает глубокую преемственную связь с традициями литературы и культуры XVIII ст. Их отражение можно проследить в непосредственном обращении писателя к фигурам Ломоносова, Фонвизина, Капниста, Державина, Карамзина, к их судьбам и творческим биографиям, в глубоком знании, высокой и достаточно профессиональной интерпретации их творчества. С другой стороны, опыт писателей эпохи Просвещения, художественные открытия представителей классицизма, сентиментализма органично растворены в его собственных сочинениях и своеобразно высвечиваются в высокой духовной и нравственной направленности, в зачастую открыто звучащей гражданской и социальной теме, в своеобразных преломлениях и отзвуках классицистической драмы и сентиментальной повести.


Литература

  1. Белинский В.Г. Собр. соч. в 9 т. – Т.6. – М., 1981.

  2. Вайскопф М. Птица тройка и колесница души: Платон и Гоголь // Н.В.Гоголь: Материалы и исследования. – М., 1995. – C.99 – 117.

  3. Вайскопф М. Сюжет Гоголя: Морфология. Идеология. Контекст. – М., 1993.

  4. Виноградов И.А. Гоголь – художник и мыслитель: христианские основы миросозерцания. – М., 2000.

  5. Гоголь Н.В. Полное собрание сочинений в 14-ти т. – Л., 1940 – 1952.

  6. Гоголь Н.В. Духовная проза. – М., 1992.

  7. Елеонский С.Ф. Н.В.Гоголь и традиции русской литературы XVIII – начала XIX в. // Ученые записки Моск. гор. пединститута им. В.П. Потемкина. – Т.XXXIV, вып.3, 1954. – C. 47 -83.

  8. Жаркевич Н.М. Н.В.Гоголь о Н.М.Карамзине // Н.М.Карамзин: Проблемы изучения и преподавания на современном этапе. Тезисы докладов на I Карамзинских чтениях. – Ульяновск, 1991. – С.31.

  9. Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. Л., 1984.

  10. Карамзин: Pro et contra. Личность и творчество Н.М.Карамзина в оценке русских писателей, критиков, исследователей. – СПб., 2006.

  11. Карамзин Н. М. Что нужно автору?// Карамзин Н.М. Избранные статьи и письма. – М., 1982. – С. 38 – 39.

  12. Крутикова Н.Е. Н.В.Гоголь и Капнисты // Крутікова Н.Є. Дослідження і статті різних років. – К., 2003. – C. 321 – 392.

  13. Лотман Ю.М. Карамзин. – СПб., 1997.

  14. Лотман Ю.М. Очерки по истории русской культуры XVIII – начала XIX века // Из истории русской культуры, том IV. — (XVIII– начало XIX века). – М., 1996. – С. 27 – 348.

  15. Манн Ю. Поэтика Гоголя. – М., 1978.

  16. Морозова Н.П. Книга из библиотеки Гоголей (К вопросу об употреблении термина поэма в русской литературе) // XVIII век. — 1989. — № 16. – C. 251 – 255.

  17. Плетнева А. Повесть Гоголя «Нос» и лубочная традиция // Новое литературное обозрение, 2003. — № 61.

  18. Фридлендер Г.М. Гоголь и русская литература XVIII ст. // XVIII век. Сб. 7. – М.-Л., 1966. – С. 359 – 365.

В. К. Сенина


ЧЕМ БЛИЗОК НАМ ГОГОЛЬ
Русский писатель Виктор Астафьев писал, что в русской литературе высится вершина, никого не затмевающая, но сама по себе являющая отдельную Великую литературу, – Николай Васильевич Гоголь. Это писатель уникален. «И не только творениями своими, но и образом жизни… Духовное состояние гения, образ его мыслей и образ жизни – это жизнь титана». Астафьев утверждает вечность его произведений, созданных им образов: «Единожды сделанное Гоголем художественное открытие в литературе не поддается никаким жанровым классификациям, никакой литературной классификации, нормам, исправлению – оно вне времени» [1, с. 3].

Слава к Гоголю пришла с выходом «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Написанные в тридцатые годы 18 столетия, рассказы актуальны и сейчас. Ведь в них застою и мещанскому благополучию общества, его измельчанию противопоставлена поэзия народной жизни, цельность и свободолюбие украинских парубков, яркая своеобразная природа Украины. Гоголь любуется своим героями, переживает с ними их маленькие радости и горести. «Все, что может иметь природа прекрасного, сельская жизнь простолюдинов обольстительного, все, что народ может иметь оригинального, типического, все это радужными цветами блестит в этих первых поэтических образах г. Гоголя» [2, с. 70].

Читая повести «Иван Федорович Шпонька», «Старосветские помещики», «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», мы соглашаемся с беспощадной критикой бессмысленно-ленивого «небокоптительства», откровенной насмешкой и сатирическим обличением пустоты и духовного ничтожества помещиков Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича, их моральной деградации, тупой и ничтожной атмосферы жизни общества. «Прекрасный человек Иван Иванович! Он очень любит дыни. Это его любимое кушанье. Как только пообедает и выйдет в одной рубашке под навес, сейчас же приказывает Гапке принести две дыни. И уж сам разрежет, соберет семена в особую бумажку и начинает кушать. Потом велит принести Гапке чернильницу, а сам собственною рукою, сделает надпись над бумажкою с семенами: сия дыня съедена такого-то числа. Если при этом был какой-нибудь гость, то: участвовал такой-то…». «Иван Никифорович чрезвычайно любит купаться, и когда сядет по горло в воду, велит поставить также в воду стол и самовар, и очень любит пить чай в такой прохладе».

Разве это не герои нашего, современного общества?! Только они «покрупнее», «покруче». Пустым ничтожным их существование язвительно изображает Гоголь: в них нет ничего человеческого.

Такая же пустая жизнь и героев повести «Старосветские помещики», только юмор писателя добродушнее.

«Я иногда люблю сойти на минуту в сферу этой необыкновенно уединенной жизни, где ни одно желание не перелетает за частокол, окружающий небольшой дворик, за плетень сада, наполненного яблонями и сливами, за деревенские избы, его окружающие, пошатнувшиеся на сторону, осененные вербами, бузиною и грушами. Жизнь их скромных владетелей так тиха, так тиха, так тиха, что на минуту забываешься и думаешь, что страсти, желания и неспокойные порождения этого духа, возмущающие мир, вовсе не существуют, и ты их видел только в блестящем, сверкающем сновидении».

Мы видим «скромных владетелей», добрых и радушных, их взаимную любовь, основанную на одной привычке, но «ведь и привычка все же человеческое чувство; но ведь всякая любовь, всякая привязанность, на чем бы она ни основывалась, достойна участия». Но мы их жалеем: они ничтожны и жалки, «небокоптители». Тихая и безмятежная жизнь героев словно застыла на месте, лишена всякого движения. Несмотря на то, что Гоголь в какой-то степени умиленно рисует их, он убеждает читателя в бессмысленности и невозможности такой жизни: ведь человек «рожден, как птица, для полета».

Близка нашей действительности повесть «Портрет», в которой писатель показал трагедию художника в современном ему обществе, враждебном искусству: развращает и губит художника власть денег, искушение стать модным живописцем, продажа своего таланта.

А карьера Чичикова?! Это же карьера современного пройдохи-чиновника.

Гоголевские образы: Хлестаков, Городничий, Чичиков, Плюшкин, Собакевич, Коробочка, Ноздрев – навсегда вошли в наше сознание, нашу культуру.

Это «мертвые души», им писатель противопоставляет вольнолюбивую жизнь украинского казачества. Читателя привлекает героический, богатырский характер Тараса Бульбы, Остапа и других запорожцев. Они любят родину, борются за свободу своего народа, сохраняют верность родине и «товариществу». Несмотря на трагичность коллизии, мы восхищаемся беззаветным мужеством народа и его героической борьбой за независимость и свободу родины.

Гоголь современен и близок нам гуманистическим протестом против поругания человеческой личности, угнетенной и подавленной социальной несправедливостью и эгоистическим равнодушием сильных и богатых к судьбе «маленького человека» (так и хочется написать «маленького украинца» – «Записки сумасшедшего», «Шинель» и др.). Писатель утверждает: «Человек – брат твой», человеческая личность – самое ценное на земле. Это призыв увидеть под внешней униженностью и духовной неразвитостью человека, стать на его защиту.

Оценивая творчество Гоголя, в частности поэму «Мертвые души», А.И.Герцен увидел в них не только «крик ужаса и стыда», но и веру писателя в свой народ, его будущее: «Там, где взгляд может проникнуть сквозь туман нечистых, навозных испарений, там он видит удалую, полную силы национальность» [3, с. 85].

Действительно, Гоголь – наш современник, он «из прошлого века корнями пророс в нашу действительность, ибо гоголевской «материи» свойственно проникать сквозь пространственные наслоения, и, будучи написанными более полутора веков назад, пьесы, повести, рассказы, в первую голову бессмертная поэма его, являются типичными для нашего времени». И хочется верить, что, «развиваясь вместе с гением и с помощью гения, люди – читатели будущего – станут двигаться дальше и выше к духовному усовершенствованию, ибо гений человечества вечно в строю, вечно находится в изнурительному походе к свету и разуму» [1, с. 5].

«Время беспутное и сумасшедшее. То и дело, что щупаешь собственную голову, не рехнулся ли сам. Делаются такие вещи, что кружится голова, особенно, когда видишь, как законные власти сами стараются себя подорвать и подкапываются под собственный фундамент. Разномыслие и несогласие во всей силе. Соединяются только проповедники разрушения. Где только дело касается создания и устройства, там раздор…»

«Если только поможет Бог произвести все так, как желает душа моя, то, может быть, и я сослужу службу земле своей…» [1, с. 7].

Эти две цитаты из писем Н.В.Гоголя подтверждают наше убеждение в том, что великий художник слова нам близок, его принадлежность к современности.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26


База данных защищена авторским правом ©shkola.of.by 2016
звярнуцца да адміністрацыі

    Галоўная старонка