Ix гоголівські читання Матеріали міжнародної наукової конференції




старонка14/26
Дата канвертавання30.04.2016
Памер5.51 Mb.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   26

Анненский И. Художественный идеализм Гоголя. – М.: Наука, 1979.


  • Гоголь Н.В. Вечера на хуторе близ Диканьки. – М.: Детская литература, 1971.

  • Гоголь Н.В. Вечера на хуторе близ Диканьки; Миргород. – Харьков: Прапор, 1989.

  • Грабович Г. Гоголь і міф України // Сучасність. -1994. — № 9. — С. 77-95.

  • Григорьев А. А. Гоголь и его последняя книга // Русская эстетика и критика 40-50-х годов XIX века. — М.: Искусство, 1982.

  • Звиняцковский В.Я. Николай Гоголь. Тайны национальной души. — К.: Ликей, 1984.

  • Луцький Ю. Між Гоголем і Шевченком. — К.: Час, 1998.
  • Мацапура В.И. Украина в русской литературе первой половины ХІХ века. – Харьков-Полтава: ПОИППО, 2001. 396 с


  • Українські традиції і звичаї / Авт.-упорядники В.М.Скляренко, А.С.Шуклінова, В.В.Сядро. – Харків: Фоліо, 2007.

    Н. М. Сквіра


    САМОРОДНІ КЛЮЧІ ПОЕЗІЇ ГОГОЛЯ”

    (ПІСНІ В ДРУГОМУ ТОМІ «МЕРТВИХ ДУШ»)
    Своєрідність і самобутність поезії, за Гоголем, формують пісні, прислів’я та слово церковних пастирів. «Самородный ключ ее [поезії – Н.С.] уже бил в груди народа тогда, как самое имя еще не было ни на чьих устах. Струи его пробиваются в наших песнях, в которых мало привязанности к жизни и ее предметам, но много привязанности к какому-то безграничному разгулу, к стремлению как бы унестись куда-то вместе с звуками. Струи его пробиваются в пословицах наших, в которых видна необыкновенная полнота народного ума, умевшего сделать все своим орудием: иронию, насмешку, наглядность, меткость живописного соображенья, чтобы составить животрепещущее слово, которое пронимает насквозь природу русского человека, задирая за все ее живое. Струи его пробиваются, наконец, в самом слове церковных пастырейслове простом, некрасноречивом, но замечательном по стремлению стать на высоту того святого бесстрастия, на которую определено взойти христианину, по стремлению направить человека не к увлечениям сердечным, но к высшей, умной трезвости духовной», пише Гоголь у статті «В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность» (підкреслено мною – Н.С.) [2, Т.6, с. 245].

    Як зазначає П. Филипович, Гоголь у «Вечорах» «своєрідно відбиває основні напрямки тогочасної української літератури»: етнографічно-побутовий, сентиментально-романтичний та власне романтичний [11, с. 248]. У пізнього Гоголя, зокрема, у другому томі поеми «Мертві душі», прояви етнографічно-побутового та сентиментально-романтичного напрямків (введення пісень, прислів’їв) органічно поєднуються з символікою біблійного, сакрального слова. Комбінування зазначених напрямків свідчить про пошуки Гоголя найбільш притягальних та переконливих художніх форм для реалізації свого задуму – переродження «Мертвих душ» та впливової дії художнього слова на читача. Це, в свою чергу, привело до витворення письменником нової поетики, нового стилю, основними особливостями якого стають біблійне слово та фольклор.

    Відзначимо, що, незважаючи на численні дослідження з теми «Фольклорні традиції у творчості Гоголя» [10; 11; 12], маємо лише декілька зауважень стосовно поетики пісні у другому томі «Мертвих душ» [3]. А.Х. Гольденберг, підкреслюючи роль обрядових пісень у першому томі поеми, пише: «Фольклорный образ не розчиняється безслідно в літературному тексті. Навпаки, він зберігає цілком визначений семантичний ореол, який містить всю парадигму його родових значень і функцій. Якщо ж смисл і функція фольклорного образу чи прийому змінюються, то його речова, предметна основа слугує впізнавальним знаком, деяким сигналом, зверненим до художньої пам’яті читача» [3]. Пісенну поетику в другому томі поеми дослідник співвідносить з аграрною поезією: «В оповідній структурі другого тому травестійна інтонація спрощується або взагалі зникає. Тому образи величань у розділах про Костанжогло й Платонова, які оспівують працю землероба, виступають у своїй ідеалізуючій функції. Вони більше орієнтуються на поезію аграрного календаря, на її патріархально-утопічні ідеали»; з величаннями, корильними весільними піснями [3, с. 27-32, 56-57].

    Мета даної статті – віднайти в тексті другого тому поеми „Мертві душі” пісенні мотиви, творчо використані Гоголем, а також з’ясувати їх роль і художню функцію.

    Слов’яни мали досить розвинутий обрядовий фольклор та героїчний епос. Народна музична творчість виникла задовго до утворення давньоросійської держави та прийняття християнства. На Русі музична культура була представлена храмовим співом та народною творчістю усної традиції. Прийнято вважати, що до початку XVIII століття пісенна традиція була сформована. Головна роль відводилася тим пісенним жанрам, які були тісно пов’язані з простим буденним життям народу та відображали їх потреби, радощі, горе. В основному це були ліричні або іронічно-жартівливі пісні. Пізніше розвивається музичний театр, хорова духовна музика, музична критика.

    Зазвичай, народна пісня сприймалася як джерело натхнення, як святиня народу, яка втілює його історію, традиції, світоглядно-соціальний та естетичний потенціал, і тому пісні збирали і часто використовували в своїх творах. У Росії ж перше зібрання пісень датується часом правління Катерини II («Сборник» Чулкова, 1770 рік).

    Гоголь теж цікавився фольклором. Як зазначає В. Чапленко: «Про Гоголя можна говорити не тільки як про письменника, який використовував готовий фольклорний матеріал у свої творчих цілях, але і як про збирача фольклору» [12, с. 73]. Дослідник стверджує, що тематика народних пісень зацікавила Гоголя ще в Ніжині (порівняймо записи в «Книге всякой всячины», листи). За різними даними, Гоголь за все своє життя зібрав близько 412-470 пісень [9, с. 3]. Як зазначено у коментарях до Повного зібрання творів письменника: «Гоголь гаряче цікавився російськими та українськими піснями, збирав і записував їх протягом усього свого життя» [2, Т.8, с.761]. Про захоплення Гоголя народною піснею свідчать і його записи, зібрані та систематизовані О. Деєм та Г. Георгієвським [8, с. 166], статті «О малороссийских песнях», «Скульптура, живопись и музыка», «Учебная книга словесности для русского юношества», листування.

    Відзначимо і роль пісні у поемі Гоголя «Мертві душі». «Русь! Русь! Вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далека тебя вижу… Открыто-пустынно и ровно все в тебе; как точки, как значки, неприметно торчат среди равнин невысоких твои города; ничто не обольстит и не очарует взора. Но какая же непостижимая тайная сила влечет к тебе? Почему слышится и раздается немолчно в ушах твоя тоскливая, несущаяся по всей длине и ширине твоей, от моря и до моря, песня? Что в ней, в этой песне? Что зовет, и рыдает, и хватает за сердце? Какие звуки болезненно лобзают и стремятся в душу и вьются около моего сердца?», – читаємо у першому томі поеми [2, Т.6, с. 220].

    Дія першої частини поеми, як відомо, відбувається восени. У другому томі Гоголь використовує картини весни. І це не випадково. Адже саме на весні починається пробудження природи, яке символізує початок нового життєвого циклу, оновлення. У давніх слов’ян весна вважалась початком року. «Весна, долго задерживаемая холодами, вдруг началась во всей красе своей, и жизнь заиграла повсюду... И все собиралось поближе смотреть друг друга. Вдруг населилась земля, проснулись леса, луга. В деревне пошли хороводы... Деревня звучала и пела, как бы на свадьбе» [2, Т.7, с. 30], – пише Гоголь. Обрядові дійства супроводжувалися веснянками – своєрідними магічними замовляннями для прискорення весняного пробудження природи, головним елементом яких є хороводний та ігровий характер (пор. у Гоголя: «На деревне, что ни вечер, пелись песни, заплетались и расплетались весенние хороводы» [2, Т.7, с. 32]). У зібранні пісень Гоголя також зустрічається немало веснянок, наприклад: Весна, весна красная! / Приди, весна, с радостью, / С радостью, с радостью, / С великою милостью, / С льном высоким / С корнем глыбоким / С хлебами обильными [9, с. 115].

    Із приходом весни герої другого тому відзначають свято Красної гірки: «Здесь у меня крестьяне празднуют всякую весну красную горку. С ней связаны воспоминания деревни. А для меня обычай – святая вещь и за него готов пожертвовать всем» [2, Т.7, с. 93]. Про звичай та особливості святкування Красної гірки говорить і Т. Агапкіна у своєму дослідженні «Этнографические связи календарных песен»: «У Росії ,,закликання весни” зрідка відбувалося і пізніше, на Красну гірку – першу неділю після Паски, коли влаштовували хороводні гуляння» [1, с. 26].

    Аграрні пісні були неодмінним атрибутом весняного періоду. Гоголь відзначає: «Всякое урочное событие года, начинание всякой работы в поле сопровождались песнями» [2, Т.9, с. 41]. На думку Н. Колпакової: «Весняні аграрні пісні – найпоетичніші з усіх аграрних замовлянь у російському пісенному фольклорі... Жито, овес, гречка, пшениця, просо – все це, за словами пісні, давало крупні колоски, зрілі зерна, багаті жнива; а коли приходив час жнив – люди оспівували золоті серпи жнищ, уявляли, що чують веселий передзвін, що знаменує вдале завершення тяжкої пори: У гречки – черные вершечки, / У овса – руса коса, / У пшеницы – золоты косицы”» [6, с. 81] – пор. у Гоголя: «У мужиков уже давно колосилась рожь, высыпался овес, кустилось просо…» [2, Т.7, с. 20].

    Світ народних пісень багатогранний, бо включає все буття, відображає сімейний побут, господарство. Великого значення набувають і пейзажні замальовки. Наприклад, природа у маєтку Тентетнікова підкреслює внутрішній стан героя – байдужість, розчарування у коханні і легко асоціюється з мотивами народних пісень. Як відомо з твору, маєток героя оточений горами та лісами. «Обстановка, в якій відбувається та чи інша сумна подія, частіше за все пов’язана з сирим, темним дрімучим лісом. До лісу йдуть, щоб залишити там своє горе: Со пецали, со круцины / Куда мне кинуться, / Куда мне броситься?/ Али в темные леса / В темных лесах заблужуся… у білоруських та українських піснях: Ня шуми дубруова / Ня шуми, зялена, / Не дадавай сэрцу жалю, / Што я у чужом краю…, у лісі кує провісниця нещасть – зозуля; із-за лісу піднімається хмара, яка несе різні нещастя…», – пише Н. Колпакова [6; 228]. Нещастя символізують і образи гір [6, с. 229].

    Із образом Чичикова асоціюються пісенні образи моря та вітру: «Гость [Чичиков – Н.С.], однако же, коснулся больше событий внутреннего мира. Уподобил жизнь свою судну посреди морей, гонимому отовсюду вероломными ветрами…» [2, Т.7, с. 27]. «Море для народів-землеробів було таємним простором, сповненим небезпек, і нерідко місцем загибелі...», – зазначає дослідниця [6, с. 229], а вітер у народних піснях нерідко набуває образу постійного супутника суму [6, с. 229-230].

    Костанжогло в поемі добрий, розумний господар. Його образ легко співвідноситься з величальними піснями. «Центральною фігурою ,,старой русской деревни” був селянин-господар, голова сім’ї. Його центральный образ виникав у піснях з поєднання багатьох рис, розсипаних в основному у величаннях весільних і календарних. Цей господар змальовувався зазвичай на фоні прекрасної, багатої (також ідеальної) садиби, зображенню якої у величальних піснях відводилось немало місця» [6, с. 90]. Подібні риси асоціюються і з образом Костанжогло:

    багатство маєтку («Так и видно, что здесь именно живут те мужики, которые гребут, как поется в песне, серебро лопатой» [2, Т.7, с. 58]);

    прославлення господарства (пор. слова Костанжогло: «Рассмотрите-ка круговой год работ: как, еще прежде, чем наступит весна, все уже настороже и ждет ее... Наступило лето... А тут покосы, покосы... А зима! Молотьба по всем гумнам, перевозка хлеба из риг в амбары» [2, Т.7, с. 72]) або: «У меня работай – первое; мне ли, или себе, но я уж не дам никому залежаться. Я и сам работаю как вол, и мужики у меня, потому что испытал, брат: вся дрянь лезет в голову оттого, что не работаешь» [2, Т.7, с. 60]) – пор. зі словами народних пісень: А у мене діток повнісінький куток / Був би ти хазяїном.../ А у мене волів дванадцять плугів / Був би ти хазяїном... [8, с. 65] або: Ой, чіє ж то поле зажовтіло стоя?/ Иванове поле зажовтіло стоя, / Женци молодые, серпы золотыи [9, с. 130];

    моральні риси (наприклад, розуму: «К вам прибегаю, почтеннейший Константин Федорович, научите, научите, оросите жажду мою вразумленьем истины» [2, Т.7, с. 62]);

    зовнішність (наприклад, волосся: «Он [Костанжогло – Н.С.] еще более поразил Чичикова смуглостью лица, жестокостью черных волос, местами до времени поседевших, живым выраженьем глаз…» [2, Т.7, с. 61]; «Между тем вошел в комнату сам Платонов, красавец, стройного роста, с светло-русыми блестящими волосами, завивавшимися в кудри» [2, Т.7, с. 51] – пор. По бережку / По крутому / Добрый молодец идет / Чешет кудри / Чешет черны / Частым рыбьим гребешком [9, с. 49]; Виряджала мати сина та й на косовицю / Зачесала чорні кудрі аж на потилицю [8, с. 31]; У него ль кудри / Кудри усые, / Порасчесаны, / Разбумажены,/ По плечам лежат / Полюбить велят [5, с. 52]).

    У створенні жіночих образів другого тому поеми можна відзначити такі асоціативні елементи:

    білизна обличчя, рук («Тут, разумеется, сейчас представлялась ему даже и молодая, свежая, белолицая бабенка…» [2, Т.6, с. 31]; «Когда, взявшись обеими руками за белые руки, медленно двигался он [Селіфан – Н.С.] с ними в хороводе...» [2, Т.7, с. 32] – пор. Породила мене мати у новій коморі / Дала мені біле личко,/ Та й не дала долі [8, с. 50]; Та й взяв жінку не до любові – / Не біле личко, не чорні брови [8, с. 90]; Уже мої білі ніжки / По морозу походили / Уже мої білі руки / Та притерпіли муки [8, с. 17].

    Білий колір у фольклорній традиції символізує чистоту, невинність, доброчинність, радість; він асоціюється з денним світлом та небесними світилами.

    порівняння милої зі світлом, із зорею («Если бы в темной комнатке вдруг вспыхнула прозрачная картина, освещенная сзади лампами, одна она бы так не поразила внезапностью свого явления, как фигурка эта, представшая как бы затем, чтобы осветить комнату» [2, Т.7, с. 40] – пор. Заря-зорюшка, Наталья, / Заря белая, Ивановна! [5, с. 135]; Кабы я была так красна, / Як та зоря ясна / Світила бы мыленькому / Николы не згасла [9, с.262]. «...зорю і світло можна співставити з дівчиною, яка приносить радість: Не бела заря в окошечко вошла,/ Ко мне милая сама в гости пришла”», зазначає Н. Колпакова [6, с. 236];

    cтан милої («Прямая и легкая, как стрелка, она как бы возвышалась над всеми своим ростом. Но это было обольщение...» [2, Т.7, с. 41] – пор. Ростом она и тонка и висока, / Лицом она и бела и румяна, / Бровью она почернее меня [8, с. 102];

    жінка – господиня («В комнатах мог только заметить Чичикова следы женского домоводства» [2, Т.7, с. 59]; «Он уничтожил вовсе всякие приносы холста, ягод, грибов и орехов, наполовину сбавил с них других работ, думая, что бабы обратят это время на домашнее хазяйство, обошьют, оденут своих мужей, умножат огороды» [2, Т.7, с. 20] – пор. Чим я милий, не хороша, / Чи до діла не вродлива, / Чи то моя доля нещаслива [8, с. 50]; Она пройдет, утешит меня;/ Слово молвит, накормит меня [9, с. 39];

    багатство – вада («...если знобит сильное желание оставить по себе потомков, женитесь на небогатой, доброй девушке, привыкшей к умеренности и простому хазяйству» [2, Т.7, с. 113] – пор. По чім дівка славна, чи по тім, що багата?/ Хоч вона й багата – дурна, бісновата [8, с. 42]; Купи мені, Ваня, зелену запаску,/ Щоб я не забула, який ти на ласку... / Купи мені, Ваня, баєвую юпку, / Щоб я не забула, який ти на думку. / Як поїхав Ваня в велику дорогу, / Та покинув милу чорнобриву [8, с. 36];

    ідеалізація жіночого образу («Такого чистого, благородного очертания лица нельзя было отыскать нигде, кроме разве только на одних древних камейках» [2, Т.7, с. 41]; «И если бы перенесть ее со всеми этими складками ее обольнувшего платья на мрамор, назвали бы ее копиею гениальных» [2, Т.7, с. 42] – пор. Така біла, повна, гарна, / Що й не надивився, / Нема жінки, молодиці кращей, / Як Марися [8, с. 123]; У меня жена разумная, / Что не пьет пива пьяного, / Зелена вина в рот не берет;/ У ней речь лебединая, / А походка павлиная [9, с. 39].

    Отже, пісенні мотиви у другому томі поеми Гоголь використовує для розкриття внутрішнього стану героїв (наприклад, Тентетнікова, Чичикова) і дії на почуття («Мы жаждем спасти нашу бедную душу, убежать от этих страшных обольстителей [насолоди XIX ст. – Н.С.] и – бросились в музыку. О, будь же нашим хранителем, спасителем, музыка! Не оставляй нас! Буди чаще наши меркантильные души! Ударяй резче своими звуками по дремлющим нашим чувствам! Волнуй, разрывай их и гони, хотя на мгновение, этот холодно-ужасный эгоизм, силящийся овладеть нашим миром» [2, Т.8, с. 12]); для утвердження ідей (наприклад, прославлення господарства), протест проти людських вад (прагнення до багатства тощо); для підкреслення патріархального укладу народного життя, звернення до природного світу (приміром, веснянки як заклик до пробудження природи, ототожнення людського життя з циклами природи), відзначання календарних свят; для ідеалізації окремих рис персонажів (пор. з величаннями образ Костанжогло (моральні риси, зовнішність, спосіб життя; образ Уліньки асоціюється з образами дівчини у народних піснях, де акцентується на рисах зовнішності (білизна обличчя, рук; дівочий стан); обов’язків (господиня)) тощо. Як зазначає Ю. Круглов: «У піснях-величаннях ідеалізується все: як зовнішність персонажа, так і його одяг, вчинки, оточуючий світ» [7, с. 42].

    Пісенні мотиви виконують і функцію соціального значення: пісня як регулятор праці, який сприяє об’єднанню колективу. Наприклад, пісенні мотиви, пов’язані з образом народу (приміром, звучання пісні у маєтку Пєтуха: «Хозяин устроил гулянье на реке. Двенадцать гребцов, в двадцать четыре весла, с песнями, понесли их по гладкому хребту зеркального озера» [2, Т.7, с. 55])); функцію наближення людини до Бога («Но в наш юный и дряхлый век ниспослал он [Бог – Н.С.] могущественную музыку, стремительно обращать нас к нему. Но если и музыка нас оставит, что будет тогда с нашим миром?» [2, Т.8, с. 13]).

    Пісня – це первісна форма поетичного вираження почуття і настрою. Як пише В. Домбровський: «…слова пісні впливають не лише своїм образовим значенням на нашу уяву, але самими своїми звуками і їх ритмічним упорядкуванням промовляють через смисл слуху до нашої душі й серця, впливають на наше почуття безпосередньо, подібно до музики» [4, с. 88]. Отож, читач, виявляючи у тексті другого тому пісенні мотиви, включається до естетичної системи твору шляхом сприймання почуттів, настроїв, переживань, емоцій героїв. Використання Гоголем такої художньої форми вимагає емоційної і мисленнєвої рефлексії читача, впізнавання пісенних мотивів та віднаходження контекстуальних асоціацій.

    Неважко помітити, що головні риси народної пісні, а саме: тавтологічні (наприклад, стук стучит, зиму зимовать) та синонімічні (путь-дорога, знаю-ведаю) сходження, повтори, перерахування (Умер батько – байдуже,/ Умерла мати – байдуже,/ Умер милий, голуб сивий – / Жаль мені його дуже [8, с. 145]), зменшено-пестливі суфікси та звертання вносяться до тексту поеми Гоголя, реалізуючи при цьому ще одну функцію – створення своєрідної ритміки та мелодичності прози (наприклад, тавтологія: дурак дураком, сидень сиднем, свинья свиньей; перерахування: «А в обкладку к осетру подпусти свеклу звездочкой, да сняточков, да груздочков...»; зменшено-пестливі суфікси: бабенка; звертання: душа моя та ін.). «Пісенний лад» у прозі Гоголя поєднується з усім ідейно-символічним змістом поеми. Як зазначає з цього приводу Гоголь: «Самые поэтические мечты и нежные внутренние изгибы души своей тогда выражались хорошо и были достойны песни, когда они не мечтались в его воображении, а как бы пелись в самой душе поэта» [2, Т.6, с. 474].

    Таким чином, пісенні аналогії свідчать про орієнтацію письменника на поетику народних пісень, які, за Гоголем, „составляют самый богатейший отдел поэзии у народов славянских” [2, Т.6, с. 474] і виражають порухи російської душі. В образній структурі персонажів другого тому вони виконують ідейно-естетичну, соціальну, рецептивну, ідеалізуючу функції, які сприяють реалізації головного задуму письменника. Пісенна поетика акцентує на певних авторських ідеях, на зверненні читача до народного ідеалу при оцінці характеру і поведінки персонажів, а також створює своєрідну ритміку й мелодику прози Гоголя.

    Література


    1. Агапкина Т.А. Этнографические связи календарных песен. Встреча весны в обрядах и фольклоре восточных славян / РАН; Институт славяноведения. – М.: Индрик, 2000. – 336 с.

    2. Гоголь Н.В. Полное собрание сочинений. – М-Л, 1940-1952, т. I-XIV.

    3. Гольденберг А.Х. Архетипы в поэтике Н.В. Гоголя: монография. – Волгоград: Изд-во ВГПУ «Перемена», 2007. – 261 с.; Гольденберг А.Х. (Волгоград) Традиции народной песни в поэтике „Мертвых душ” [Электронный ресурс]. – Режим доступу: http://som.fio.ru/getblob.asp?id=10009880. – Заголовок з екрану.

    4. Домбровський В. Українська стилістика і ритміка. Українська поетика. – Мюнхен, 1993. – 175 с.

    5. Киреевский П.В. Русские народные песни // Фунд. библ-ка П.Галагана / Cловесность. 2683.

    6. Колпакова Н.П. Песни и люди. – Л.: Наука, 1977. – 136 с.

    7. Круглов Ю.Г. Русский фольклор. – М.: Сов. писатель, 2000. – 265 с.

    8. Народні пісні в записах Миколи Гоголя / Упоряд., післямова і примітки О.І. Дея. – К.: Муз. Україна, 1985. – 202 с.

    9. Песни, собранные Гоголем. Изданы Г.П. Георгиевским // Памяти В.А.Жуковского и Н.В. Гоголя. – Вып. 2. – СПб., 1908. – 429 с.

    10. Сперанский М.Н. К истории собрания песен Н.В. Гоголя // Сборник о Гоголе. – Нежин, 1912. – 813 с.

    11. Филипович П. Українська стихія в творчості Гоголя // Сорочинський ярмарок на Невському проспекті: Українська рецепція Гоголя / Упоряд. В. Агеєва. – К.: Факт, 2003. – С. 230-252.

    12. Чапленко В. Фольклор в творчестве Гоголя // Литературная учеба. – 1937. – № 10-11. – С. 73-89.

    Н.М. Жаркевич


    «ВЕЧЕРА НА ХУТОРЕ БЛИЗ ДИКАНЬКИ» Н.В. ГОГОЛЯ

    СКВОЗЬ ПРИЗМУ ИСТОРИИ. ИСТОРИКО-ФУНКЦИОНАЛЬНІЙ АСПЕКТ
    Идея историко-функционального литературоведения, как известно, восходит к одному из высказываний В.Г. Белинского о том, что у каждой исторической эпохи свой Пушкин [1; 307]. Это суждение легко распространяется на большинство классических произведений, в том числе и на «Вечера на хуторе близ Диканьки» Н.В. Гоголя.

    Изучение первого сборника гоголевских повестей имеет богатую историю: от первых откликов критики 30-40-х гг. XIX в. и споров об их этнографической достоверности, о своеобразии их комизма и т.д. до концептуальных суждений крупнейших представителей академического литературоведения XIX-ХХ вв.. Своеобразным итогом этого почти двухсотлетнего изучения «Вечеров» стал комментарий Е.Е. Дмитриевой и К.Ю. Рогова, опубликованный в первом томе нового академического Собрания сочинений и писем Н. В. Гоголя (М., 2001), в котором оказались затронуты вопросы творческой истории сборника, его структуры, его названия, его фольклорных и литературных источников, его текстологии, рецепции и мн. др.

    Конец XХ – начало ХXI века стали новым историческим рубежом в осмыслении гоголевских «Вечеров». И не только хронологически, но и концептуально. Прежде всего усложнилась и стала более разнообразной методология и методика исследований, расширился и тематический диапазон, подверглись переосмыслению старые гоголеведческие проблемы, возникли новые. К изучению гоголевского творчества и, в частности «Вечеров на хуторе близ Диканьки», подключились представители философии, психологии и других областей знаний.

    В этом контексте особый интерес приобретают проблемы отнюдь не новые в гоголеведении, но получившие в новых исторических условиях новое освещение или новые акценты.

    Одной из таких проблем является проблема историзма в «Вечерах на хуторе близ Диканьки». В разное время о ней писали А.М. Скабичевский, В.В. Гиппиус и др. Среди авторов, занимавшихся её изучением, сложилось устойчивое мнение, что исторический фон первых повестей Н.В. Гоголя как дань романтической эстетике имеет вполне условный характер [2].

    Часть исследователей разделяет данную точку зрения и сегодня. В этом плане обращает внимание статья В.Сахарова «Потемкин и запорожцы у Гоголя: материалы к историческому комментарию» [3]. Ее автор анализирует знаменитую сцену петербургской встречи послов-запорожцев и кузнеца Вакулы с Екатериной ІІ и ее фаворитом. И, хотя на первый взгляд, уже само название повести указывает на точную дату события, т.е. 24 декабря 1774 года, это, по мнению исследователя, совсем не так. Отмеченный эпизод повести, убежден В.Сахаров совмещает в себе историю трех посольств запорожцев к императрице: в 1774 году (когда аудиенция так и не состоялась), в 1787 году (когда во время поездки в Крым казаки были представлены ей Потемкиным в Кременчуге), и в 1792 году (когда Потемкина уже не было в живых, а казачьих депутатов принимал Платон Зубов). Живописные подробности для своей сцены (н-р, гетьманский мундир», «княжеский титул» светлейшего) Н.В.Гоголь позаимствовал из рассказа генерала и атамана Ф.Я.Бурсака, принимавшего участие как раз в третьем, последнем посольстве [3; 96-97].

    Романтическая эстетика, как известно, вполне допускала свободное обращение с историческими фактами. И поскольку художественная выразительность для писателя была важнее исторической достоверности, он легко пошел на ее нарушение. Таким образом, исторический фон повести действительно оказывается размытым, но сама сцена, по словам В.Сахарова, превратилась в «маленький художественный шедевр» [3; 95].

    С иных позиций попыталась осмыслить проблему исторического содержания «Вечеров» Е.Е. Дмитриева, автор содержательной статьи «К вопросу об «исторических неточностях «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Свою основную задачу она прежде всего увидела в том, чтобы уяснить эстетическую функцию исторических реалий первого сборника гоголевских повестей. В отличие от В.Сахарова и других авторов, занимавшихся изучением данной проблемы, исследовательница убеждена, что исторический фон этой книги вполне определён и конкретен, о чем убедительно свидетельствуют общеизвестные текстуальные детали. И эта точность выполняет эстетическую функцию.

    Все повести, — подчеркивает Е.Е. Дмитриева, — включены в состав сборника по принципу кольцевой композиции. Открывают и заканчивают (или почти заканчивают) его произведения о современности («Сорочинская ярмарка» и «Иван Федорович Шпонька и его тётушка»). В центре оказываются три повести, в которых действие приурочено ко второй половине, к концу XVIII в. Это «Майская ночь, или Утопленница», где упоминается поездка Екатерины II в Крым (1787). Это «Пропавшая грамота», сюжет которой связан с поездкой «к царице»: либо к Елизавете, разрешившей восстановить гетьманскую резиденцию в Батурине (1750), либо к Екатерине II, её упразднившей (1764). Наконец, это «Ночь перед Рождеством», где сказано о ликвидации Запорожской Сечи (1775). Их внутренне оформляют две самые «страшные» повести, относящеся к ещё более отдалённому прошлому — началу и первой половине XVII в. («Вечер накануне Ивана Купала» и «Страшная месть»). Но именно они, с точки зрения исследовательницы, по композиционной логике больше всего приближены к настоящему [4; 50-54].

    Такой подход к использованию исторических реалий для Н.В. Гоголя не был случайным. По мнению Е.Е. Дмитриевой, он давал возможность писателю реализовать две ключевых идеи иенской школы романтиков. Во-первых: это смыкание наиболее отдаленного прошлого с наиболее близким настоящим (показательно, что последняя повесть цикла «Заколдованное место», неясно отнесённая как к прошлому, так и настоящему, только усиливает это впечатление) [4; 54]. И во-вторых: это перетекание истории в миф [4; 60]. Причем оригинальность гоголевской интерпретации и одного и другого положения, по мысли исследовательницы, заключается в том, что позволяет отследить сам процесс возникновения легенды (мифа). Многочисленные рассказчики, задействованные в «Вечерах», отражают различные точки зрения на описываемые события. Они, собственно говоря, и создают легенду, но отправной точкой для легенды всегда оказывается историческая реальность. Такой, например, реальностью в «Вечере накануне Ивана Купала» является дурная репутация Басаврюка как человека. На этой почве возникает легенда о союзе Петра с нечистой силой [4; 60], которую олицетворяет Басаврюк.

    По-своему интересные суждения об исторических реалиях гоголевских «Вечеров» высказал В.Д. Денисов в своей книге «Мир автора и миры его героев» (СПб., 2006). В чем-то они созвучны наблюдениям Е.Е. Дмитриевой: первый сборник гоголевских повестей — это поэтическая история Украины, поэтому в них реально-бытовое органически переплетается со сказочно-легендарным. В чем-то В.Д. Денисов существенно уточняет устоявшееся представление об историческом аспекте содержания «Вечеров».

    История в первой книге Н.В. Гоголя, как известно, ассоциируется с казачеством, и эта история, согласно общепринятой точке зрения, безусловно, героическая. Однако, как показывают наблюдения В.Д. Денисова, изображение казачества в сознании писателя опиралось на две концепции этого явления украинской истории. Первую исследователь называет «цивилизаторской» и «пророссийской». Она отразилась в повести «Вечер накануне Ивана Купала». И особенно — в его первой редакции.

    Действие повести Н.В. Гоголь, как известно, отнёс к исторической эпохе Ивана Подковы, Полтора Кожуха, Сагайдачного. Однако, как обращает внимание В.Д. Денисов, ссылаясь на гоголевский текст, картину жизни этой эпохи трудно назвать героической. Ибо «тогда козаковал почти всякий и набирал в чужих землях не мало добра... Бывало, что и свои наедут кучами и обдирают своих же», — подобно «крымцам, ляхам, литвинству». Причем инициатива набегов принадлежит козакам «поразгульнее других», а беззащитность крестьян перед набегами вынуждает всех ютиться в «ямах» землянок или в «убогих хатах» [5; 10-11].

    В этих условиях сама воинственность казаков, по словам В.Д. Денисова, представляется Н.В. Гоголю, чем-то бесовским и дьявольским. Олицетворением такого бесовства в повести становится Басаврюк. И хотя, по наблюдениям исследователя, писатель, готовя повесть «Вечер накануне Ивана Купала» к изданию в составе цикла, существенно переработал журнальный вариант (сузил круг демонических проявлений, исключил упоминание о шайке Басаврюка, о трусости казаков, о их равнодушии к церкви и т.п.), тем не менее представление о казачестве как о некоей бесовской агрессивной, разрушительной силе, которая разобщает людей, делает чужими родителей и детей, мужа и жену, плодит сирот, все же остались [5; 21].

    Как убеждён В.Д. Денисов, такой подход к изображению казачества был подсказан украинским вертепом, который в свою очередь испытывал воздействие польского театра, где казак выступал в образе плута, хвастуна, пьяницы, гуляки, разносителя шинков» [5; 20 ].

    Правда, как отмечает исследователь, уже из предисловия к повести можно понять, что такой подход к изображению казачества — это лишь один из возможных взглядов на прошедшее. Более того, по мере движения сюжета отмеченная тенденциозность этого изображения смягчается — «бедный хутор» стал селом, нравы исправляются, исчез бесовский шинок на Опошнянской дороге, и теперь на этом самом месте, где стоит село... кажись всё спокойно» [5; 20-21].

    По мнению исследователя, такое смягчение буйных языческих народных нравов молодой Н.В. Гоголь связывал с цивилизаторским влиянием «русской» церкви и последующим вхождением в Россию, представления о котором у него сложились под влиянием гимназических курсов [5; 21].

    Наряду с этой, в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» отразилась и другая концепция изображения казачества. В.Д. Денисов называет её традиционной. Её основной пафос заключается в том, что воинственность казаков объясняется покушением вероломных соседей на их землю, веру, обычаи предков, попытками навязать не свойственные народу ценности [5; 21].

    В контексте «Вечеров» наиболее полное воплощение эта концепция нашла в повести «Страшная месть».

    Среди работ последнего времени, посвященных проблеме исторического содержания гоголевских «Вечеров», особняком стоит работа И.М. Сенька «Гоголівська Диканька на перехресті історії» (2003). Ее автор, подобно другим современным исследователям, не сомневается в точности и достоверности исторических реалий первого сборника повестей писателя. Но при этом он абсолютно убеждён, что Н.В. Гоголь в своих «Вечерах на хуторе близ Диканьки», чтобы обойти рогатки новейшей цензуры, сознательно зашифровал трагическую историю Украины времён Гетьманщины.

    В этом контексте, с его точки зрения, знаменитая «красная свитка» из «Сорочинской ярмарки» — это символ Украины, в судьбу которой вмешался дьявол, а её разрубленные куски — это аллегория многочисленных административно-территориальных разделов Украины, вполне произвольно осуществляемых правительством России после ликвидации полкового устройства [6; 6,7 ]. А «решетиловская шапка» Левка Макогоненка в повести «Майская ночь, или Утопленница» — это намёк на известные решетиловские статьи, т.е. договор, подписанный Иваном Скоропадским и Петром І, согласно которому «козацьке військо підпорядковувалось російському командуванню». «Левко, — отмечает исследователь, — не чує соціальних ремствувань п'яного Каленика, він (И. Скоропадський — Н.Ж.) свою шапку готовий кинути їй до ніг» [6; 26 ].

    А иллюминированный рождественский Петербург, увиденный Вакулою в «Ночи перед Рождеством», — это либо празднование подписания мирного договора с Турцией, либо «це могло бути і святкування перемоги над Пугачовим» [6; 37 ].

    Значительную часть работы И.М. Сенька занимает перечисление исторических деятелей Украины и России, которые, с точки зрения автора, могли быть прототипами гоголевских героев. Например, с образом Ивана Безродного в «Вечере накануне Ивана Купала» автор соотносит украинских гетьманов Павла Тетерю, Ивана Брюховецкого, Демьяна Многогрешного, Ивана Самойловича, Степана Опару, потому что подобно гоголевскому герою, убившему из-за денег невинного брата Пидорки, они рвались к гетьманской булаве, а точнее казне (т.е. деньгам), не брезгуя никакими способами [6; 15,16 ].

    Прототипом Явтуха Макогоненка («Майская ночь, или Утопленница»), по его мнению, стали Данило Апостол, Иван Скоропадский и Алексей Разумовский, зарекомендовавшие верноподданными служителями российских государей. У Вакулы («Ночь перед Рождеством») — редкое для славян имя, а потому его прототипами, по мнению И.М. Сенька, могли быть братья Андрей или Пётр Милородовичи, сербы по происхождению, Семён Кочубей, выходец из татар, или даже Василий Капнист, имевший в своей родословной венецианские корни [ 6;43].

    Разумеется, как гипотеза соображения, высказанные И.М. Сеньком, имеют право на существование. Но они очень мало согласуются с общеизвестными подробностями биографии Н.В. Гоголя, а также с объективными законами литературного творчества. В частности, если писатель в своих «Вечерах на хуторе близ Диканьки» действительно зашифровал дорогие ему и трагичекие страницы истории Украины, то как мог он всего через год (!) после их создания написать: «Чёрт с ними! Да, обрекутся они неизвестности!» [7; VIII; 56 ], а впоследствии в «Авторской исповеди» назвать их «глупостями» [7; VII; 437 ].

    Что же касается прототипов, в таком изобилии явленных в работе И.М. Сенька, то общеизвестно, что поиски их оправданы только в том случае, если соотнесение литературного героя и реального человека входило в авторский замысел, точно также как и приём аллюзии, столь часто выявляемый исследователями в тексте гоголевских повестей, эффективен, если в основу намека положен общеизвестный факт.

    Подводя итоги, можно отметить: современное осмысление исторической проблематики «Вечеров на хуторе близ Диканьки» Н.В. Гоголя актуализировано временем. В тематическом отношении оно отмечено разными тенденциями: от попытки уточнить то или иное смысловое наполнение их исторических реалий до прояснения их эстетической природы. Далеко не всё равнозначно в этих студиях. Но в любом случае новые подходы к осмыслению исторических реалий первого сборника гоголевских повестей углубляют общие представления об их содержательной и художественной оригинальности.

  • 1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   26


    База данных защищена авторским правом ©shkola.of.by 2016
    звярнуцца да адміністрацыі

        Галоўная старонка