1 Судьбы гуманистической традиции в классической и современной культуре Литературоведение и фольклористика




старонка3/16
Дата канвертавання30.04.2016
Памер4.48 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

В период своего становления древнерусские хождения создавались по образцу греческих путеводителей для паломников, или «проскинитариев», восходящих к VII веку. Хождения, как указывает Н. И. Прокофьев, «отличаются прежде всего реально-правдивым способом обобщения», что определяло их очерковую природу [3, с. 36]. Писатель должен описать как можно точнее не столько свои впечатления, сколько те явления и предметы, которые встречались путешественнику. Жанр хождения включал в себя не только подробные описания христианских святынь, но также и этнографические и географические сведения, личные впечатления от увиденного.

Хождение как один из жанров средневековой литературы расширяло историко-географические познания читателя того времени, свидетельствуя о его интересе к близким и далеким землям, к жизни и обычаям разных народов. Первым из хождений, о котором были оставлены подробные записки, было «Хождение игумена Даниила» (нач. XII в.). «Хождение» Даниила дало русским паломникам-писателям образец, которому они следовали вплоть до XVII века [4, с. 372]. Наиболее известны хождения новгородца Антония (нач. XIII в.), архиепископа Василия (XIV в.), дьякона Игнатия Смольнянина (XIV–XV вв.), иеродиакона Зосимы (XV в.), Василия Познякова и Трифона Коробейникова (XVI в.). Жанр хождения был известен не только на Руси, но и в византийской и южнославянской литературе. Например, хождения болгарина Арсения Солунского (XIV в.), грека Никона Ерусалимца (XV в.).

Со временем маршрут хождений расширяется: появляются описания путешествий в Западную Европу и на Восток. Формируется новый, дневниковый тип повествования, включающий в себя рассказ о пути к цели странствия и о возвращении на родину. Самое известное произведение этого типа – «Хождение за три моря» тверского купца Афанасия Никитина (XV в.). «Хождение» Никитина описывает поездку в Индию, предпринятую с мирскими целями. Записки Никитина предваряют плавание в Индию португальца В. да Гама и входят тем самым в состав мировой литературы путешествий. Дневниковый тип становится определяющим при дальнейшем развитии литературы путешествий.

Новым этапом в развитии жанра путевых заметок в России стало петровское время. В этот период традиционный жанр хождения подвергается качественным изменениям, развиваясь в двух направлениях. Наследуя традиции паломнической древнерусской литературы, продолжают создаваться хождения на Ближний Восток, в Константинополь и на Афон. Это хождения иеромонахов Макария и Сильвестра, Матвея Нечаева и др. [5, с. 107].

Вторым типом стало собственно путешествие, генетически связанное с древнерусскими хождениями (паломническими и светскими), но получившее новое содержание в результате изменения объекта описания, целей и задач путешествия. Трансформация жанра хождения в жанр путешествия привела к расширению круга светских объектов описания. В центре внимания паломника оказываются явления окружающей его жизни, быт и обычаи народов других стран. Входящие в путевой очерк элементы этнографических, бытовых и других описаний начинают в XVI–XVII веках расти в объеме, усиливая их художественно-публицистическое начало, что к XVIII веку приводит к оформлению их в «самостоятельные жанрообразования – составные части жанра путешествия» [5, с. 110]. Это путешествия Б. П. Шереметева, И. Л. Нарышкина и др.

В XVIII веке, в эпоху Просвещения, жанр путешествий или путевых заметок получает популярность. Художественное начало начинает превалировать над документальным. В XVIII веке на основе путевых записок появляется просветительский роман-путешествие, вобравший в себя черты авантюрного, философского, психологического романов. Писатели стремились точно изобразить увиденное, реальную действительность, противоречия общественной жизни, нередко придавая этому обобщающий иносказательный сатирический смысл («Робинзон Крузо» Д. Дефо, 1719; «Путешествия Гулливера» Дж. Свифта, 1726 и др.).

В это время наряду с автобиографическим или литературным героем-путешественником, помещенным в реальное географическое пространство, в литературе путешествий возникает субъективная игра с пространством, так называемое «путешествие воображения». Первым произведением подобного типа является «Сентиментальное путешествие» Л. Стерна (1768). Целью путешествия здесь становится не знакомство с природой, историей, культурой, не реальные факты, а субъективное отношение к ним путешественника. Жанровая новизна путешествия Л. Стерна была в том, что он «выдвинул на передний план субъективное лирическое начало, раскрытие человеческих чувств, переживаний» [6, с. 166]. Л. Стерн в своем романе перенес центр тяжести с объективного мира на мир субъективный. Жанр сентиментального путешествия получит широкое распространение среди писателей-«путешественников» конца XVIII – начала XIX века.

Интерес к Западу становится неотъемлемым признаком жанрового содержания путевых записок в русской литературе XVIII века. Первыми образцами таких путешествий стали: «Письма из Франции» Д. И. Фонвизина (1777–1778), «Путешествие из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева (1790), «Письма русского путешественника» Н. М. Карамзина (1791–1801). Д. И. Фонвизин в форме путевых писем отвечал на актуальные проблемы эпохи, знакомя русского читателя с зарубежной жизнью. А. Н. Радищев воспользовался приемом перемещения героя в пространстве своей страны для создания путевых очерков с лирико-публицистическим и философским содержанием. С позиций сентиментализма создает свои путевые письма Н. М. Карамзин. «Письма русского путешественника», ставшие своеобразным образцом жанра, предстают как новое паломничество, в котором священное пространство христианских святынь занимают культурные реликвии просвещенной Европы.

В XIX веке к жанру путешествия обращаются романтики, многие из которых подобно своим героям могли надолго покидать родину или вовсе оставаться за границей, реализуя таким образом традиционный для романтической литературы путешествий мотив бегства – Дж. Байрон («Паломничество Чайльд Гарольда», 1812–1818), В. Ирвинг («Рассказы путешественника», 1824), Г. Мелвилл («Моби Дик», 1851).

Мощную традицию в жанре путешествия в американской литературе XIX века, основанную на реальных путешествиях, закладывает М. Твен. Этой традиции будут следовать многие американские писатели ХХ века. Путевые очерки «Простаки за границей» (1869) и «Налегке» (1872), описывающие путешествие М. Твена по Европе и Америке, имели большой успех у читателя. Также М. Твеном написаны «Жизнь на Миссисипи» (1883), путевые очерки «По экватору» (1897).

В конце XVIII – первой половине XIX века в России путешествие превращается в полноправный литературный жанр. Почти одновременно с быстрым расширением территории Российской империи появляются литературные произведения, образно осваивающие новые края и страны. В рамках романтического метода были созданы роман «Странник» А. Ф. Вельтмана (1832), первая часть которого посвящена путешествию по Бессарабии, находившейся в это время в составе Российской империи. Завоевание Кавказа породило целый ряд произведений в жанре путешествий, ярким образцом которых служат путевые записки «Путешествие в Арзрум» А. С. Пушкина (1835). Интерес к необычному, малознакомому или неизвестному миру, самовыражение личности в форме путевого дневника, образы гонимых героев-свободолюбцев (у А. С. Пушкина), приемы литературной игры (у А. Ф. Вельтмана) связывают эти произведения с романтизмом. Однако пушкинские путевые заметки уже приобретают реалистические черты.

Во второй половине XIX века в русской литературе происходит освоение всего разнообразия путешествий в реалистическом ключе. Основой этому послужил жанр очерков. В это время морским ведомством и Императорским Русским географическим обществом организуется целый ряд этнографических экспедиций в различные края России. Совершаются самостоятельные заграничные поездки. Широкую известность получили серия путевых очерков В. П. Боткина «Письма об Испании» (1857), книга очерков кругосветного плавания И. А. Гончарова «Фрегат «Паллада» (1858). На рубеже веков на основе путешествия А. П. Чехова на Сахалин создаются путевые очерки «Из Сибири» (1890), книга «Остров Сахалин» (1895).

С началом ХХ века начинается новая эпоха жанра литературных путешествий. Теперь путешествие означает внутренний поиск, эксперименты с литературным письмом. Географические образы стали естественным литературным средством и способом выражения своего отношения к миру. Путешествие одновременно стало удобным литературным приемом и сильной литературной метафорой. Реальные местности и страны могут смешиваться с выдуманными, а пространство и путь часто являются самостоятельными героями, определяющими сюжеты. Путешествие как образ-архетип становится основой почти всех возможных литературных жанров.

Несмотря на существенные изменения в жанре путешествия, традиции литературы прошлых веков о путешествии нашли свое продолжение в литературе XX века. Развивается жанр очерка, все больше приобретающий во второй половине ХХ веке характер путевого эссе (И. Ильф и Е. Петров «Одноэтажная Америка», 1937; П. Вайль «Гений места», 1995–1998). Создаются литературные дневники путешествий (Дж. Стейнбек «Русский дневник», 1948). Продолжают создаваться произведения на документальной основе: описанием путешествия на автомобиле из Нью-Йорка в штат Индиана являются «Каникулы уроженца Индианы» (1916) Т. Драйзера, повествованием об охоте Э. Хемингуэя в африканских саваннах является автобиографичная повесть «Зеленые холмы Африки» (1935). Путешествия по родной стране и зарубежным странам позволяли писателям лучше понять национальные особенности своего народа, сравнить социальное и политическое устройство своей родины и других стран.

Модернизм остро ощутил исчерпанность форм реалистического повествования. Писатели-модернисты, наследуя и творчески развивая традиции сентиментализма и романтизма, идут по пути создания вымышленных, подчеркнуто субъективных путешествий. Одна из главных сфер интереса модернистов – изображение взаимоотношений сознательного и бессознательного в человеке, механизмов его восприятий. Модернистское путешествие предлагает погрузиться в глубины сознания, которое становится пространственной категорией. Модернистские установки в литературе путешествий наиболее ярко представлены творчеством Дж. Джойса, М. Пруста, Ф. Кафки. Совершить странствие по лабиринтам памяти предлагает читателю П. Пруст в цикле «В поисках утраченного времени» (1913–1927), в котором путешествие становится выходом за пределы цивилизации и настоящего времени к чему-то лучшему: к прошлому. Путешествием длинною в один день является роман Дж. Джойса «Улисс» (1922), перекликающийся с поэмой странствий Гомера «Одиссея». Поиском своего места в мире становится абсурдное путешествие персонажа Ф. Кафки в романе «Америка» (1927).

В пространстве культуры постмодернизма снимаются дуальные оппозиции, утрачивается установка на уникальность, провозглашается множественность истины и вариативность воспринимается как единственно возможный способ реализации творческой свободы, практически исчезает расстояние между реальным и воображаемым миром. Это приводит к появлению множества разновидностей жанра путешествия, как правило, синтетических по своей природе.

Среди новообразований, восходящих к жанру путешествия, можно назвать road-роман (роман-дорога), являющийся современной модификацией романа-путешествия. Родоначальником road-романа по праву можно считать Дж. Керуака, который наследует традиции в жанре путешествия в американской литературе, заложенные М. Твеном. В творчестве Дж. Керуака проявляется желание вырваться на свободу из социальных шаблонов и обрести смысл жизни, что и приводит его к путешествиям по миру («В дороге», 1957). Другие представители: Дж. Додж «Не сбавляй оборотов. Не гаси огней» (1987), И. Стогов «Мasiafucker» (2002) и «13 месяцев» (2003) и др.

Литературное путешествие возникает как жанр в XVIII веке. В XIX–ХХ веках жанр продолжает развитие в романной форме, форме дневниковых, эпистолярных и мемуарных путевых записок художественного или художественно-публицистического характера (в зависимости от функциональной значимости текста и от особенностей предмета изложения).

Итак, уже в античной традиции сформировались две модели литературного путешествия, основанных на реальном или на вымышленном материале. Первая модель связана с наличием факта реального путешествия, легшего в основу литературного произведения («Письма русского путешественника» Н. М. Карамзина, «Фрегат «Паллада» И. А. Гонча-рова). Вторая модель не предполагает объективно-фактической основы произведения – само путешествие может быть вымышленным, может предельно редуцироваться в силу незначительности для авторской концепции факта освоения реального пространства и «вещей», его наполняющих, т. к. основным здесь является стремление создать фикцию реальности изображаемого с акцентом на описании субъективных эмоций путешественника, что иногда придает повествованию о путешествии лирические характеристики («Сентиментальное путешествие» Л. Стерна, «Паломничество Чайльд-Гарольда» Дж. Байрона).


Литература

1 История всемирной литературы : в 9 т. / АН СССР, Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького; редкол. : Г. П. Бердников (глав. ред.) [и др.]. – М. : Наука, 1983–1994. – Т. 1 / редкол. : И. С. Брагинский (отв. ред.) [и др.]. – 1983. – 584 с.

2 Литературный энциклопедический словарь / под общ. ред. В. М. Кожевникова, П. А. Николаева; редкол. : Л. Г. Андреев [и др.]. – М. : Сов. энциклопедия, 1987. – 752 с.

3 Прокофьев, Н. И. О мировоззрении русского средневековья и системе жанров русской литературы XI–XVI вв. / Н. И. Прокофьев // Литература Древней Руси : сб. тр. / Мин-во просвещения РСФСР, Моск. гос. пед. ин-т им. В. И. Ленина; сост. Н. И. Прокофьев. – М., 1975. – Вып. 1. – С. 5–39.

4 История русской литературы : в 10 т. / АН СССР, Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом); гл. ред. : П. И. Лебедев-Полянский (пред.) [и др.]. – М.; Л. : Изд-во АН СССР, 1941–1956. – Т. 1 : Литература XI – начала XIII века / редкол. : А. С. Орлов [и др.]. – 1941. – 404 с.

5 Травников, С. Н. Композиция «Хождения» Иоанна Лукьянова / С. Н. Травников // Литература Древней Руси : сб. науч. тр. / Мин-во просвещения РСФСР, Моск. гос. пед. ин-т им. В. И. Ленина; отв. ред. Н. И. Прокофьев. – М., 1983. – Вып. 4. – С. 107–118.

6 Бабаева, С. А. Жанр «Сентиментального путешествия» Л. Стерна и его влияние на русскую литературу второй половины XVIII века / С. А. Бабаева // Философский век : материалы междунар. конф., Санкт-Петербург, 6–8 июня 2002 г. / отв. ред. Т. В. Артемьева, М. И. Микешин. – СПб., 2002. – Вып. 19 : Россия и Британия в эпоху Просвещения: Опыт философской и культурной компаративистики. – Ч. 1. – С. 165–168.

УДК 821.161.1Мандельштам’1:1:2

О. А. Астапенко
Я – в мире: о телесном опыте О. Мандельштама

В статье исследуется вопрос о взаимосвязи психофизиологического начала в человеке с его творческой деятельностью. В частности, рассматриваются некоторые особенности поэзии О. Мандельштама, в которой отразилось переживание поэтом своего тела.


Что – внутри, во внешнем сыщешь;

Что – вовне, внутри отыщешь.

И. Гёте
Христианство утверждает, что до грехопадения тело человека было духовным. Оно обладало всеми свойствами физического тела, и в то же время пребывало в состоянии нетленном, бессмертном и бесстрастном, то есть не подвергалось старению, смерти и каким бы то ни было человеческим потребностям и страданиям. В этом объективном пространстве-времени, в котором мы находимся сейчас, в нас, по-видимому, сохраняется целостность тела-духа (правда в ином, примитивном виде), подтверждаемая тем обстоятельством, что тело может иметь духовные переживания. О единстве тела и духа говорят многие религии, в том числе и иудаизм (см. об этом статью В. Соловьёва). Впрочем, вся религиозная философия ХХ века рассматривает душу и тело как единый соматический компонент. Современная научная мысль, навеянная декартовскими представлениями о теле-машине, теле-объекте (по сути картезианская, дуалистическая, где душа отделена от тела и противопоставлена ей) находит примирение в некой области «между» душой и телом, так называемой телесности, и присоединяет к термину картезианская приставку анти. В зоне «между» может происходить и происходит слияние души с телом, таким образом, преодолевая противоборствующий дуализм. В связи с этим полезно вспомнить французского философа А. Бергсона, который в своих представлениях о теле, не как о материи, объекте или вещи, а как одном из чувственных образов, в сущности, одухотворял его, переводил из сферы неживого, объектного, в сферу трансцендентальную. «Помещённое между материей на него влияющей и материей, на которую оно влияет, моё тело есть центр действия, место, где полученные впечатления разумно выбирают пути для превращения в свершенные движения: оно, следовательно, действительно представляет актуальное состояние моего осуществления (devenir), то, что в моём длении (duree) образуется» [1, с.551]. В. А. Подорога называет бергсоновское понимание тела-образа действующим, мыслимым телом [2] (сравни с «мыслящим телом», «мыслившими пугливыми шагами», «мыслящим бессмертным ртом» О. Мандельштама).

Так или иначе, о своём Бытии мы можем судить лишь по ощущению собственного тела, переживанию его, обладанию им (так называемому Я-чувствованию) и дистантному расположению к другому телу, по крайней мере, в том физическом пространстве-времени, которое для нас актуально. «Существовать, присутствовать – значит ощущать, но это не голое, чистое ощущение, – говорит В. А. Подорога, – а пережитое ощущение близости с собой и с миром, пережитое посредством собственного тела» [2]. Иными словами, психофизиологическое начало, этот органический субстрат в человеке тесно взаимосвязан с духовным началом, и в той или иной степени влияет, или по выражению В. Н. Топорова, «преформирует» творческую деятельность человека, в частности поэзию [3, с.429]. В свою очередь сам поэтический текст, впитавший в себя весь комплекс душе-телесных переживаний, способен многое рассказать о его создателе (взаимная рефлексия).

В этом отношении показательна поэзия О. Мандельштама не только потому, что поэт был увлечён идеями А. Бергсона (см. статью «О природе слова») и других мыслителей со сходным кругом интересов, не только потому, что испытывал некую «любовь к организму» и «физиологически-гениальному средневековью», но в первую очередь по причине своего особого Я-чувствования, особого переживания своего тела. Витализм, присущий взглядам А. Бергсона и других философов-интуитивистов, говорил о «жизненной силе», участвующей в появлении и устроении органического мира, и тем самым упразднял эволюционную теорию, что весьма импонировало поэту, как человеку верующему. Поэтому это особое переживание Мандельштама связано с ощущением в себе так называемого «живого» тела, то есть тела, имеющего чисто физиологические потребности на уровне телесной схемы, но наделённого интенцией (ориентированное на целеполагание), что свойственно только человеческому существу. Иными словами мандельштамовские переживания связаны с телом, наделённым духовностью.

Особенно примечательны в этом плане ранние стихи Мандельштама, где поэт, как ребёнок, впервые увидевший своё отражение в зеркале, осознаёт отличие своего тела от тела другого, и познаёт себя как отдельно существующее Я: Дано мне тело – что мне делать с ним, / Таким единым и таким моим? Поэт говорит о данности тела. Данность есть акт воплощения (по Гуссерлю). Воплотившись не по своей воле, и будучи не вправе отменить своё воплощение, поэт смотрит на себя со стороны, как на тело-объект, и словно ребёнок, не знает, что делать с этой данностью. Но он одновременно является и субъектом (Гуссерль назвал явление одновременного восприятия тела как объект и как субъект «двойным схватыванием») – он дышит, ощущает в себе жизнь, единство, и говорит о своей данности кем-то, кому он благодарен: За радость тихую дышать и жить / Кого, скажите, мне благодарить? Более того, навечно остаётся отпечаток его воплощения в этом мире: На стёкла вечности уже легло/ Моё дыхание, моё тепло / Запечатлеется на нём узор, / Неузнаваемый с недавних пор. / Пускай мгновения стекает муть / Узора милого не зачеркнуть. Проблема цели жизни, в которой только и есть смысл воплощения, решена – оставлен след в мире.

В. А Подорога представляет бергсоновский образ тела в виде порогов: 1) Тело-объект (тело, ставшее органическим субстратом, телом-машиной); 2) Тело – «моё тело» (знак обладания телом, чувствование своего тела); 3) Тело-аффект (внетелесное, внеорганическое состояние); 4) Тело мыслимое, единое (операции транцендентального плана). Все пороги взаимосвязаны между собой. «Единый образ тела в своём транцендентальном отпечатке (или схематизации) есть совокупность порогов, указывающих на границы отдельных состояний тела», – говорит В. А. Подорога [2]. Вспоминая концепцию, которую нам предлагает христианство, можно теперь предположить, что именно это четвёртое, или одухотворённое тело и имеет те самые духовные переживания.

Вообще в ранних стихах Мандельштама отчётливо прослеживается идея «жизненной силы» (Творца) и его творения – человека, то есть его самого, причем с антропоцентрическим акцентом. «Ранние стихи Мандельштама… – о самом себе, – говорит В. Н. Топоров, о своей телесной органике и о том вовне, в мире, что сродственно «психофизиологической» структуре поэта…, о природном, аморфном, зыбком, неясном, туманном, где пока едва-едва склубляются некие неясные очертания…» [3, с.434]. Поэт, как ребёнок, познаёт мир с помощью своих органов чувств – зрения, слуха, осязания: На бледно-голубой эмали; Сусальным золотом горят; Я вырос, тростинкой шурша; И, проскользнув, прошелестела; Наполнишь шёпотами пены; Полночных птиц незвучный хор; Слух чуткий парус напрягает; …и чем я виноват, / Что слабых звёзд я осязаю млечность?; Образ твой, мучительный и зыбкий, / Я не мог в тумане осязать; И холод этих хрупких тел; И никну никем не замеченный, / В холодный и топкий приют. Эти мотивы сохраняются и в дальнейшем, приобретая иные оттенки: Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма; Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала; Он слышит вечно шум, когда взревели реки / Времён обманных и глухих. Подобных примеров можно привести много и все они будут говорить о познании мира посредством ощущений пребывания своего тела в мире. Поэтические образы, как в раннем, так и позднем творчестве, наполняются и мотивами непосредственного существования человеческого организма, без которых физическая жизнь не представляется возможной – это мотивы дыхания и крови: За радость тихую дышать и жить; Запретною жизнью дыша; Мы в каждом вздохе смертный воздух пьём; Никак не уляжется крови сухая возня; Век мой, зверь мой, кто сумеет / Заглянуть в твои зрачки / И своею кровью склеит / Двух столетий позвонки?

Чувствование себя в мире потрясает и одновременно настораживает: Так вот она настоящая / С таинственным миром связь! / Какая тоска щемящая, / Какая беда стряслась! Почему беда? Почему ощущение себя в мире поэт называет бедой? Здесь следует отметить, что визуально и тактильно ощущая своё тело, переживая присутствие в нём, мы тем самым признаём его конечность, смертность. «Тело появилось из смерти», – говорит В. А. Подорога [2]. Актом принятия мира, как свою реальность, мы принимаем и смерть: Я блуждал в игрушечной чаще / И открыл лазоревый грот…/ Неужели я настоящий / И действительно смерть придёт? Почти одновременно поэт произнесёт следующее: Когда б не смерть, так никогда бы / Мне не узнать, что я живу. Вот почему Мандельштам в стихотворении «Silentium» так стремится к «первооснове жизни», к тому состоянию человека до грехопадения, где связь живого ещё не была нарушена: Она ещё не родилась, / Она и музыка и слово, / И потому всего живого / Ненарушаемая связь. Первооснова, первоначало, чувство абсолютной гармонии и нераздельности. Бессмертность. В. Н. Топоров, анализируя это стихотворение, говорит: «…поэт «помнит» исходную бессловесность и беззвучность, немоту, абсолютную тишину, идеально сливавшуюся с переживанием своей неотличимости-неотделимости от неё» [3, с.435]. Ощущая присутствие в реальном пространстве-времени, зная о своей причастности к этому физическому миру, поэт на чувственном уровне часто использует в качестве метафор образ холода, пустоты, прозрачности (как символ смерти), болезненности. «У Мандельштама в ранних стихах «болезненность» - некое свойство-состояние, общее и миру и Я как «мыслящему и чувствующему» телу, хотя бы потому, что и то и другое объединены сродством», – говорит В. Н. Топоров [3, с.442]. Показательна в этом отношении позиция В. А. Подороги, который указывает на «первичную неразличимость… тела и мира» [2].

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16


База данных защищена авторским правом ©shkola.of.by 2016
звярнуцца да адміністрацыі

    Галоўная старонка